Ал-душа

Миф западносибирских татар


Кто когда-нибудь хоть одним глазом видел богиню Ал, тот обязательно влюблялся в эту хорошенькую женщину. Именно женщину, поскольку богиней она была никудышной, вяло покровительствуя и совершенно не умея воздавать по заслугам. Но зато как женщина она была просто восхитительна, обвораживая мужчин богов и мужчин людей своим изумительно-юным телом, сотворенным словно из множества теплых лун и телесного солнечного света. О чем только думал ее родитель бог, лаская ее будущую мать, тихой красоты богиню; как, должно быть, сильно любил он ее в ту ночь, когда была зачата малышка Ал, что облек свою дочь в наипрелестнейшую плоть?! Свежие прелести подросшей со временем маленькой девочки однажды так взволновали бога-отца, что не в силах избавиться от нехорошего наваждения, он бежал от соблазнительной дочери и увядшей жены в дальний край, где породнился с местной семьей богов. А мать Ал, видя, что ее девочка выросла легкомысленной красавицей, не взявшей от матери ни крупицы ее умной души, разочаровалась в дочери и замкнулась в себе.

Ал не ломала свою хорошенькую головку над тем, отчего ее покинул отец и почему отвернулась родная мать, – Ал наслаждалась жизнью, легко влюбляла в себя, с радостью влюблялась сама. Ал так любила мужчин – богов ли, людей ли, лишь бы красивых и сильных, как перышко, кладущих ее на любовное ложе, – что хотела иметь детей от них всех сразу. Поэтому, когда Ал понесла, она не удосужилась задуматься над тем, кто отец ее будущего ребенка. Легкомысленная богиня с одной лишь радостью встретила свою беременность и с первых ее дней принялась нежить в животе ребенка.

Но девочка – а родилась девочка – вышла совершенно не в мать, не взяв от нее ни прекрасного стройного тела, ни беззаботного, веселого нрава. Она росла хрупкой и незаметной, легкой и тихой, как дыхание ее спящей матери или как кроткая душа богини-бабушки. Так Ал и назвала дочь: Албасты – Ал-душа. Смирная Албасты сторонилась своей чересчур беспокойной, безудержной в наслаждениях матери, и Ал, почувствовав это, отдала дочь на воспитание бабушке.

Старая богиня души не чаяла в послушной внучке и с радостью учила ее покровительствовать всему живому, что обитало на земле. При этом старая богиня часто приговаривала:

— Не отказывай, Албасты, никому в помощи: ни земле-роженице, ни людям-хозяевам, ни зверям и птицам – помощникам людей и забаве земли… Помогай им, внученька, но не вздумай кого полюбить – иначе растеряешь весь дар богини-покровительницы и сделаешься обыкновенной женщиной.

— Да что ты, бабушка! – восклицала на это Албасты. – И без того мне претят материнские услады, а ты заботишься, чтобы я ни в кого не влюблялась… Да и не скроено мое тело, как у матери, для любовных утех.

Тут старая богиня вздыхала и, жалея внучку, гладила ее хрупкие плечи.

— Поселю-ка я тебя на берегу чистой реки, – сказала как-то Албасты старая богиня. – Станешь ты жить в маленьком домике среди спокойных и добрых овец, коров и лошадей; будешь следить за молчаливыми рыбами, помогать таежным птицам и зверям. А когда забредет в твой тихий край одинокий охотник, покровительствуй ему, Албасты, но не подпускай близко к сердцу своему.

Так и сталось. Поселила старушка богиня внучку на берегу чистой реки и удалилась. Албасты же, зажив в маленьком домике, с пылом крошечной свечи, тужащейся разогнать мрак в огромной комнате, принялась покровительствовать всем живым тварям, населявшим ее тихий край. И ни разу не посетило ее горе, но и радости большой она никогда не знала…


****


Однажды постучался в дом Албасты заблудившийся охотник и попросился на ночлег. Открыла ему Албасты и обомлела: такого красивого и ладного юношу ей еще не приходилось встречать. Тут же расхотелось Албасты быть необыкновенной богиней. Пожелала она стать обычной женщиной и, позабыв про наставления старой богини и свою хрупкость и болезненность, захотела испытать любовь. Жарким и незнакомым показался Албасты в ту ночь ее родной дом, а девичья постель обернулась вдруг желанной пропастью, в которую до самого рассвета падали, сладко обнявшись, молодая женщина и охотник.

А поутру засобирался, заспешил молодой охотник в путь. Затрепетало тогда, заметалось в груди одинокой пигалицей сердечко Албасты. Захотелось девушке придержать у себя полюбовника хоть на одну еще ночь.

— Куда же ты торопишься, мой друг ненаглядный? – заворковала юная Албасты. – Погоди же в дальний путь отправляться – я тебя вкусной и сытной едой угощу.

Подумал молодой охотник и согласился остаться.

— Так и быть, накрывай на стол, хозяюшка. Подкреплюсь на дорожку и тогда уж распрощаюсь с тобой.

Пошла Албасты в хлев, чтобы ягненочка молодого зарезать и зажарить из него нежное жаркое. Но не поднялась у нее рука на ягненка: привыкла богиня покровительствовать друзьям своим меньшим, но не убивать. В отчаянии зарыдала она, но вдруг как хватит себя ножом, которым ягненка собиралась зарезать. Срезала богиня с боков своих куски мяса и со спины еще и, набросив на плечи накидку, вернулась в дом. Зажарила Албасты жаркое и подала сочные, еще дымящиеся куски охотнику.

— Никогда не ел ничего вкуснее! – изумленно воскликнул охотник, отведав жаркое. А когда он насытился кусочками жареной плоти богини, когда эта сладкая плоть растворилась в его желудке и, растекшись по жилам, подобралась к дремавшему сердцу, взыгралось тут молодецкое сердце, и обуяла охотника страсть невиданной силы. Захотелось ему безгранично владеть молодою хозяйкой.

Подхватил он ее, как ягненочка, на руки и, не успев уложить на постель-сводницу, слился с нею в долгом объятии. Попробовал охотник плоти девичьей и подивился, что вкус ее так же сладок, как вкус нежного жаркого. Разошелся в любовном бреду молодец и невзначай скинул с Албасты ее накидку. А там раны кровавые – со спины и боков срезаны мяса куски, и блестят загадочно из алого мрака живые внутренности. В диком страхе отпрянул охотник от девушки и закричал не своим голосом:

— Кто ж так мучил тебя, наказывал?! Ты скажи мне, милая, я с ним мигом расквитаюсь!

Албасты улыбнулась грустно и промолвила:

— Друг ты мой ненаглядный! Любовью зовут ту злодейку окаянную, что заставила меня срезать нежную плоть с самой себя. Пожелала я приворожить тебя, полюбовник мой, привязать к себе хоть на одну ноченьку. Вот и скормила тебе моего мяса сладкого…

— Да кто ж ты тогда, девица, что умеешь любить так не по-человечьи пламенно? – воскликнул пораженный юноша.

— А зовут меня Ал-душа. Моя мать богиней была, и я, стало быть, тоже богиня.

Сильно затрепетал после таких слов юноша и, выскочив вон, помчался, не разбирая дороги, в родное селение.

А там который день ждала охотника молодая жена.

— Где ж ты пропадаешь, законный мой муж?

Устал охотник, измотался душой и телом… и не скрыл ничего от жены. Рассказал ей о скитаниях-мытарствах, о том, как заблудился на охоте и попросился на ночлег к одинокой хозяйке. Повинился муж перед женой, что не сумел погасить в своем сердце пламя страсти, что любил взахлеб чужую женщину.

— Мудрено б было мне устоять: гостеприимна, добра оказалась ко мне одинокая хозяйка; сладкой плотью своей приворожила меня.

— Как же звали ее? – спросила жена.

— Албасты – богиня…

— Богиня? – в изумлении переспросила жена, а потом закричала на мужа: – Я тогда прощу тебя, муж непутевый, принеси ты мне влюбчивое сердце богини Албасты. Хочу и я любить так без памяти, как она…

Слова против не промолвил жене охотник и отправился снова к реке, на берегу которой стоял домик Албасты. А та уже поджидала его, сидя на крыльце.

— Что, мой друг сердешный, соскучился, видать, по мясцу моему сладкому? – пошутила невесело богиня.

— А как ты угадала? – удивился охотник.

— По себе сужу: как один раз испытала в себе твою плоть, так бы не расставалась с ней никогда.

Тут охотник потупил голову и собрался было поведать, что жена ему приказала, да Албасты опередила его:

— Знаю, знаю все, полюбовник мой единственный, что замахнулась твоя жена на мое сердце богини. Ну что ж, забирай его, но с двумя уговорами. Взамен моего принесешь мне сердце жены. Но прежде обними меня пылко, так, чтоб грудь моя всколыхнулась высоко-высоко, будто волна на реке, и не успокоилась бы, покуда ты не принесешь мне сердце жены.

Подхватил охотник богиню, как в первый раз, на руки и связал ее плоть со своей. И пошла волна любви за волной, отчего высоко всколыхнулась грудь женщины и выбросила вместе с горячим стоном неприметное, точно воробушек, сердце. Спрятал охотник сердце за пазухой и двинулся в обратный путь. А богиня не вышла проститься с ним – словно брошенная кукла, замерла она в постели, и лишь грудь ее бурно вздымалась, будто волна на реке.

Возвратился охотник в родное селение, а там только и разговоров о том, что жена охотника собралась поменять свое сердце на сердце богини Албасты. Вошел охотник в дом и сердце жене протянул.

— Фу, какое оно невзрачное, будто уличный воробей! – возмутилась жена, а потом ногой недовольно топнула: – Может, ты обмануть меня надумал?!

Поклялся ей муж, заверил, что сердце взаправду богини. Тогда жена приказала:

— Разрежь быстрее мне грудь и сердце богини вложи!

Взялся охотник за нож, а руку поднять никак не может – жена все-таки. Но тут вспомнил охотник юную Албасты, как лежит она одиноко и помощи его дожидается. Закрыл он глаза и ударил ножом в грудь жены, им когда-то зацелованную. Выхватил из раны сердце, а вместо него вложил сердце богини.

— Берегись теперь, муж! – закричала довольная жена. – Берегитесь, все мужчины, – я безумна буду в любви!

Вдруг заметил охотник, что неладное что-то творится с женой. Стала та на глазах быстро стариться да горбиться и к вечеру, еще солнце не успело закатиться за лес, превратилась она в глубокую старуху.

— Обманул ты меня, злодей окаянный, сговорился с богиней-полюбовницей! – хотела было закричать на мужа жена, но смогла лишь зашамкать беззубым ртом.

Ничего не сказал ей охотник – самому ему невдомек было, что случилось с женой. Заполнили дом любопытные люди и колдунью с собой привели.

— Такой молодою была… Отчего она, бабушка, сделалась дряхлой старухой? – спросили у колдуньи люди. А та приложила ухо к сморщенной груди старухи и, послушав немного, как бьется сердце, сказала:

— Не ее это сердце, оттого и состарилась она.

— Да разве ж от этого старятся?

— Ах, ничего-то вы не знаете, – вздохнула колдунья. – Видать, не любили вы так же пылко и горячо, как это сердце. Даже одного мгновения любви, что пережило сердце богини, не вместил в себя целый век жизни жены охотника. Не от тяжести трудов и забот согнулась она, а от избытка любовных чувств…

Но не слышал последних слов колдуньи охотник – бежал он, спешил к богине Албасты. Бежал и видел, как войдет он в маленький дом на берегу реки, как вложит в растерзанную грудь любимой сердце, как поцелует ее в оживающие уста… А что если, ожив, предстанет перед ним Албасты вовсе не богиней, а чужою женщиной, скупою на чувства: ведь сердце-то он вложит женино… Испугался охотник своих мыслей, остановился было, но потом все-таки нашел в себе смелость и ступил на порог дома богини.

Как же был удивлен, как был обрадован молодой охотник, когда увидел свою Албасты не распростертую бездыханно, а живую-здоровую, весело хлопочущую по дому.

Расхохоталась весело богиня-женщина, глядя на озадаченного охотника.

— Что, не ожидал, друг ненаглядный, увидеть меня такой?

— А как же ты… без сердца?

Улыбнулась при этих словах Албасты, подошла близко к суженому и, обняв его нежно, сказала:

— А что сердце? Это лишь комочек плоти. А дело-то все – в душе. Иль ты забыл, друг единственный, как зовут меня?

— Ал-душа, – расцветая улыбкой, прошептал охотник.


Декабрь 1993 г.

Первые цветы

Миф народа фон

(Западная Африка – южная часть Бенина и прилегающие районы Того)


В незапамятные времена Солнце было ледяным шаром и с большим трудом вращалось вокруг Земли. Земля была очень молода, ее нежное, неокрепшее тельце покрывали воды Розового моря. По волнам Розового моря сплошь и рядом скользили останки скорлупы, из которой вылупилась юная Земля. Боги тогда только начали устраивать свои жилища на небе и поэтому жили на земле, среди людей. Боги забрали себе большие и сухие скорлупки и, согнав их, словно стаю китов, в одно место, создали город Вида. Рядом с красивым городом богов ютились маленькие и сырые скорлупки людей. Чтобы хоть как-нибудь согреться, люди дни напролет жгли в скорлупках костры, бросая в огонь вместо дров кости и плавники больших и добрых рыб, которыми люди питались, не зная тогда вкуса ни хлеба, ни козьего молока. Часто, заснув неосторожно, люди сгорали в своих плавающих домах. Боги создали людей для работы. Но сами они ничего не могли, кроме как возвеличивать свои имена. Уже тогда богам было известно, что за толстым ледяным панцирем Солнца скрывается яркая и теплая звезда. Боги желали, чтобы такая звезда освещала и согревала их будущее небесное жилище, и они каждый день отправляли людей отбивать от Солнца куски льда. А происходило это вот как.

Каждый день из пучины Розового моря поднималась змея-радуга Айдо-Хведо и, изогнувшись над морем мостом, освещала Землю семицветным светом. Люди, захватив с собой тяжелые куски скорлупы, поднимались на змею-радугу и целый день стучали по ледяному покрову Солнца. Отколотые куски льда падали в Розовое море, и чем больше их падало, тем холоднее и тем бледнее становилось море. Старики, работавшие рядом с молодыми, рассказывали, что в их юности Розовое море было ярко-алым, но с тех пор в нем растворилось столько звездного льда, что море порозовело. Айдо-Хведо была очень доброй змеей-радугой и любила людей. Люди тоже любили Айдо-Хведо и кормили ее рыбой.

В один из дней в Розовое море упало с Солнца столько льда, сколько в него еще никогда не падало. Море возмутилось, и на нем разыгрался невиданный шторм. Город богов Вида устоял, а скорлупки людей разбились друг о дружку, и люди оказались в безумной воде. Обессилевших, потерявших всякую надежду людей волны выбросили на необычные возвышенности, несокрушимо поднимавшиеся из вод Розового моря. Этими стойкими возвышенностями явились застывшие экскременты змеи-радуги, накануне плотно поевшей рыбы. Так на Земле возникли скалы – первая суша. Отныне люди стали селиться на скалистых островах. Женщины взбивали морскую пену и устраивали в ней уютные гнезда для своих детенышей. Мужчины нанизывали на жесткие водоросли потухшие глаза рыб и дарили простенькие бусы своим женам.

Айдо-Хведо нравилось наблюдать за незатейливой жизнью людей. Однажды змея-радуга свернулась кольцом вокруг одного острова и, задумчиво покусывая кончик своего хвоста, смотрела, как молодой мужчина пытается ухаживать за женщиной. Сначала он хотел взлететь, как птица, чтобы в красивом полете рассказать девушке о своей любви. Но, увы, у него не было сильных и легких крыльев. Потом юноша принялся скакать вокруг девушки, подобно дикому зверю, чтобы необузданным танцем показать, как он храбр и свиреп. Но улыбка и мягкий взгляд юноши сказали совсем об обратном. Тогда юноша нырнул в волны Розового моря, чтобы любимая знала, что он ловок и быстр, точно рыба. Но девушке, оставшейся одной на берегу, стало страшно, и она крикнула возлюбленному, чтобы тот скорей возвращался.

И тогда Айдо-Хведо незаметно вложила кусок своего умного языка в уста юноши. И юноша заговорил.

— Ты желанна мне, – сказал он любимой, – как бывает желанна земля человеку, бурей застигнутому в море.

— Ты волнуешь меня и зовешь к себе, – сказал он любимой, – будто море человека, стоящего на спокойном берегу.

— Ты прекрасна, как… – сказал юноша и запнулся. Он посмотрел на унылый скалистый остров, глянул в небо на ледяное Солнце, и, наконец, увидел в море Айдо-Хведо.

— Ты прекрасна, как змея Айдо-Хведо, – сказал юноша любимой. Но тут Айдо-Хведо выгнулась над морем мостом и засияла семицветным огнем.

— О нет! Ты прекрасна, как радуга Айдо-Хведо! – закричал счастливый юноша. А девушка, глядя на яркую радугу, попросила юношу:

— Подари мне то, что так любят дарить друг другу боги – цветы.

— Цветы здесь, среди скал? Но это невозможно, – растерялся было юноша, а затем воскликнул: – Но я добуду тебе цветы, любимая. Я поднимусь по Айдо-Хведо в небо и первым освобожу Солнце от ледяного плена. За это я попрошу у богов для тебя букет цветов.

Сказал так юноша и по змее-радуге поднялся в небо. Всех отважнее, всех настойчивее трудился юноша, откалывая самые большие куски льда от звезды.

— Куда ты так рвешься? – спрашивали у юноши его ровесники.

— Не спеши, – советовали ему старики.

— Постой, ты погибнешь! – предостерегала его сама Айдо-Хведо.

— Я люблю, – коротко отвечал юноша и с новой силой вгрызался в лед. Наконец, на Солнце осталось так мало льда, что сквозь него ударил яркий, обжигающий свет. Отпрянули в стороны люди; лишь один юноша остался стоять под Солнцем, разбивая последние ледяные оковы, да вместе с ним Айдо-Хведо, не пожелавшая бросить смельчака.

Но тут с Солнца слетели последние ледяные чешуйки. Падая, они увлекли за собой юношу и Айдо-Хведо и, растаяв в жарких солнечных лучах, выпали на землю живительным дождем. А когда кончился первый дождь, когда в чистом воздухе растворилась радуга – под лучами первого солнца в трещинах скал выросли и расцвели первые цветы.


Сентябрь 1993 г.

Люди и чудовище

Миф абхазов


Много лет назад среди людей, живших на земле, не было ни мужчин, ни женщин, а люди походили друг на друга, словно птенцы, вылупившиеся из одного яйца. В горах, на вершинах которых снег белел, как яичный белок, а у подножия душистым желтком растеклись цветущие сады, жили черноглазые люди, а в ущельях – их извечные враги, свирепые чудовища Абнауаю. Из поколения в поколение передавалась черноглазыми людьми вражда с Абнауаю; люди объединялись и охотились на страшных чудовищ, заманивая их в глубокие ямы, крытые хворостом, и забрасывая камнями. Но и Абнауаю не оставались в долгу. Зловеще блестя в лучах лунного света косматой шерстью, навострив жуткие когти, они покидали свои ущелья и, пробравшись глубокой ночью в селения, внезапно врывались в дома. Не успевших очнуться ото сна людей чудовища стискивали в крепких объятиях и разрывали на части о стальную кость, выступавшую из их груди, подобно лезвию топора.

Однажды в горах случилась большая беда: селевыми потоками было снесено множество селений черноглазых людей, и осталась нетронутой лишь одна хижина, стоявшая на краю ущелья. В хижине жили два человека – старый и молодой, и были у молодого глаза не черные, а голубые-преголубые, как небо. Вот повадился ходить по ночам к хижине Абнауаю – хозяин местного ущелья и пугать свирепым рычанием ее обитателей. Каждую ночь запирали люди на крепкий засов двери хижины и дрожа ожидали прихода чудовища. Но как-то старший из людей достал тяжелый топор и целый день точил перед хижиной, а ночью не стал запирать дверь на засов. Дождавшись прихода Абнауаю, человек смело вступил с ним в схватку. Ударил смельчак топором чудовище, но, о горе!, как стекло, разбился топор о стальную кость Абнауаю. Дико расхохотался тот и сжал несчастного человека в смертельных объятиях. Уволакивая его с собой в ущелье, Абнауаю пообещал молодому:

— А твой черед наступит завтра!

В ответ молодой человек лишь молча блеснул голубыми глазами, а рано утром, понурив голову, пошел проститься с горами и со всем, что окружало его с рождения. Но, увидев на необъятном небе доброжелательный лик солнца, человек воспрянул духом. Нарвав в мягкой траве чудесных желтых цветов, он почти не испугался, когда к нему из ущелья выскочил безобразный Абнауаю. Чудовище грубо схватило человека и, прижав к топорообразной кости, рассекло грудь несчастного пополам. Но, взглянув в голубые глаза человека, Абнауаю невольно залюбовался ими и ослабил смертельные объятия.

И тут случилось чудо. Струйка крови, вытекавшая из пораненной груди, омочила низ живота человека, превратив его в живородящее женское лоно, а рассеченная надвое грудь стала прекрасной грудью женщины. В благоговейном страхе отпрянуло чудовище от женщины и навсегда скрылось в ущелье. А голубоглазая женщина немного погодя встретила в горах храброго и умного мужчину. Взгляд его черных глаз покорил ее, и вскоре она стала ему верной, любящей женой.


Август 1993 г.

Перегной

Миф древних греков

 

Вначале эта земля была ничья и суха, как позабытая в дорожной сумке хлебная лепешка, и такая же, как лепешка, потрескавшаяся и пустая, лишенная в покрывавших ее расщелинах какого бы то ни было праха. Но затем из-за этой бесплодной ничейной земли люди начали проливать кровь, свою и чужую, приходя сюда поодиночке или скопом, вооруженные кто на что горазд. Долго нельзя было понять причину столь невиданной жестокости, когда кровь павших от ножа или камня временами поднималась из расщелин, полностью затопив их и более не впитываясь, смешивалась с раскромсанной человеческой плотью и в итоге являла собой жуткий, багряный образ непроходимого болота — непроходимого, поскольку в это смердящее месиво было страшно, до холодного пота и стужи в жилах, ступить.

Читать далее Перегной

Пришелец

В одной таежной деревне невесть откуда появился новый мужчина. Он был необыкновенно хорош собой, силен и свободен. Выпив чарку-другую водки, он поучал деревенских: «Когда бы вид мой и был ужасен, я счел бы это сущим пустяком — ведь главное, что ниже пояса у меня все в полном ажуре». И еще такое прибавлял: «Один мой башковитый приятель вычитал в своем Писании, что бог презирал мужиков, у которых уд и ядра были жалкими». Незнакомец невзлюбил деревенских мужчин, но зато питал слабость к местной детворе. Вскоре все незамужние и замужние женщины понесли от него, а их отцы и мужья не осмелились даже роптать: такого страху нагнал на них пришелец.

Лишь в одном единственном доме жили прежней жизнью, будто ничего не происходило в деревне: хозяйка пекла хлеб и варила щи, хозяин коптил сало, вялил рыбу, красил кожу и клеил самодельную книгу. В тот дом и завалился одержимый гуляка и, едва переступив порог, принялся насиловать хозяйку. Муж ее попытался было заступиться за несчастную женщину, но непрошеный гость лишь плечом повел, и хрустнула шея обреченного…

Прошло время, высохли последние слезы на глазах женщины, от лихой беды и нескончаемого молчания губы слились в один рубец, протопталась отчетливо тропка к могиле прежнего мужа, а новый, почувствовав себя хозяином в доме, никак не мог стать отцом: его печальная жена все не беременела. Покряхтев, засомневавшись в себе, человек по второму разу обошел всю деревню, и вновь все местные бабы забрюхатели от него. Тогда он строго вызвал к себе жену и предупредил не мигая: «Если не родишь ребенка — убью!» Но женщина не полезла к насильнику в постель — он сам ее взял в новую ночь, — а, помолившись богу, стала прощаться с жизнью, обходя дом, тоскуя по убиенному мужу, трогая творения его рук и вдыхая их, будто мужнин, запах: аромат копченого сала, дух вяленой рыбы, запах крашеной кожи, аромат самодельной книги… И так хорошо стало на душе женщины, так легко и свободно душа встрепенулась, а головушка покачнулась, все поплыло-поехало перед затуманившимися глазами, и женщина упала на пол без чувств. Вскоре выяснилось, что она понесла. Новый муж с облегченьем вздохнул и стал с нетерпением ожидать рождения первенца. А вот и крик новорожденного грянул в избе: родился мальчик, как две капли воды похожий на… покойного мужа женщины. Взъярился было новый хозяин, да потом поостыл: ребенок-то в том не виноват, что не похож на него. Значит, другой будет одинаков с ним лицом и нравом. Закусил губу тот, у которого «уд и ядра» были на месте, и девять ночей кряду терзал в объятьях свою жену. Утомил ее вконец.

Женщина попросила у настойчивого супруга позволения, если и не передохнуть, то хоть воздуха глотнуть свежего. Но во двор не вышла, а украдкой к мужниным творениям подошла да к одежкам, кои еще остались, прильнула, шумно вдыхая, а потом вновь грянулась об пол. Через девять месяцев она родила второго сына, еще явственнее похожего на убиенного супруга. А как родила, так распался алый рубец на ее белом лице на пару чудесных губ, раскрывшихся для тихой улыбки.

Не сдержался от ярости владелец всесильных уда и ядер, выхватил ребенка и хотел было кинуть об пол, да младенец невольно ущипнул его за нос — и сразу сник человек. Хлопнул дверью и три недели не являлся: насиловал в дым деревенских женщин. Одна из них нежданно испытала к нему жалость и научила его, как поступить…

Появился он снова в доме и объявил жене о последней попытке, чтобы родила она ему его сына. После ночи нелюбви со вторым мужем отправилась женщина по привычке бродить по дому да вдыхать спасительный запах первого мужа. Да не тут-то было. Отовсюду веяло чуждым, грубым, неродным. Все пахло не так: и сало, и рыба, и кожа, а книги и в помине не было. Подкосились ноги у женщины, осела она на пол, прижалась щекой к теплым половицам и вдохнула их терпкий запах. И опять зачала и в положенный срок родила третьего сына — дом ведь тоже был делом рук покойного суженого.

Рвал и метал в тот день, будучи в исступлении страшном, новый хозяин, выгнал жену из дома, дом же спалил. От такого горя женщина тронулась умом и, заливаясь смехом безудержно, оставив ребятишек одних без присмотра, ушла куда глаза глядят. Но по прошествии скорого времени она вернулась к своим сыновьям, тиха, и, кажется, даже мысли вернулись к ней. В руках она несла чудесный букет. Накормив детей, она до самой ночи неотрывно вдыхала аромат цветов. Когда же цветы завяли, женщина опять куда-то исчезла и возвратилась с новым, еще более прекрасным букетом.

«Откуда у тебя эти цветы?» — спросил хозяин. «Их мне дарит покойный мой муж», — отвечала ему женщина. «Сумасшедшая!» — не поверил ей хозяин, но все же решил проследить за ней и оказался на кладбище, у могилы убитого им человека. Как раз в этот момент женщина поднимала с земли свежий букет.  Хозяин вырвал цветы и безжалостно растоптал, саму же женщину толкнул на могильный бугорок и задушил.

Много народа собралось в день похорон, вся деревня пришла проститься с убиенной. Но дети ее, строгие сыновья, как две капли воды похожие на убитого отца, не дали людям закопать их мать, лишь укрыли ее отцовскими цветами, а наутро женщина неожиданно родила четвертого сына.

В страхе бежал из тех мест пришелец, но недалече: нагнали его двое уже подросших мальчиков и на глазах у младших братьев лишили самозванного отца не того, за ущербность чего презирал остальных бог насильника — не уда и ядер, — а целой жизни.


Москва — Акулово, март 1995 г.

Из сборника «Комната на Петрозаводской. Год 95-й»