Cyberkrank

Cyberkrank

Это пиз*ец


Дроны, конечно, здорово. Они уничтожают неприятельскую технику и солдат. Но дронов недостаточно. Нужно что-то кардинальное. Например, боевые роботы. Так думал я, возвращаясь из магазина домой. В сумке лежали кошачий корм, половинка хлеба и бутылка водки. Возле подъезда на лавке сидела девушка в военной форме. Красивая, автоматически отметил я. Набрал код, открыл дверь и вошел в подъезд. Незнакомка последовала за мной.

— Вы не скажете, кто в квартире номер 45 живет?

— Ну я. А что?

— Мне сказали, что вы полтора года живете сами. Все ваши домочадцы разъехались.

— Допустим. А вам-то что?

— Я хочу остановиться у вас на постой. Всего на сутки. Вот распоряжение местной воинской власти.

— Что еще за распоряжение?! Беспредел! Ладно. Но учтите, у меня две кошки.

— А у меня автоматическая винтовка.

На том и договорились. От обеде Ева отказалась (так звали незнакомку), от ужина тоже.

— Брезгуешь? – недовольно буркнул я.

— Прости, я питаюсь по-другому, – миролюбиво улыбнулась она. – У тебя есть переходник для смартфона?

Я принес. То, что затем сделала Ева, ввело меня в ступор. Она достала из полевой сумки шнур, один конец воткнула себе в бок, другой, подсоединив к переходнику, вставила в розетку – и застыла, как статуя, на двадцать минут. Это пиз*ец, ко мне подселили робота, обалдел я. Что же будет дальше? Дальше были ягодки.

Зарядившись, Ева спросила:

— Ты сказал, полтора года живешь сам?

— Ну да. Тебе-то какое дело?

— У меня нет денег. Все потратила на форму и амуницию. Но я могу расплатиться с тобой собою.

— Чего?! Ты ж робот!

Ева ухмыльнулась и тут же разделась. Догола. Ее тело было идеальным.

— Вообще-то я женат, – сначала сказал я. А потом пошел в душ. Выйдя из ванной, я застал Еву в детской комнате. Она увлеченно играла игрушками моих внучек. Дитя. Хоть и робот. И таких берут на войну, пожалел я Еву.

Мы спали в разных комнатах и на разных диванах. Рано утром она сварила мне кофе из зерен, которых отродясь не было в моем доме, и уехала на войну. А через четыре месяца зачем-то вернулась. Я едва узнал Еву. У нее была оплавлена половина пластикового лица, не было одного глаза, вместо правой руки и левой ноги были присобачены какие-то грубые, самопальные протезы. Она бросилась мне на грудь и зарыдала. Она ревела как человек.

Я отвел Еву в дом, дал ей переходник, но она его растоптала. Тогда я положил ее спать на диване, на спинке которого мирно выстроились игрушки внучек. Ева спала тревожно, часто вздрагивала всем телом, плакала, что-то кричала во сне и куда-то рвалась. А я сидел возле нее, гладил по ее опаленным войной искусственным волосам и повторял, как робот, одно и то же:

— Это пиз*ец, это пиз*ец, это пиз*ец…


04.09.23.


Пусть все пидоры сдохнут, а любовь живет вечно


С Харитоном я познакомился в стриптиз-баре. Случайно. Мне было интересно посмотреть на роботов, танцующих стриптиз. В зале были военные. Выкрикивая шутки, они наблюдали за танцовщицей. Когда она закончила, один офицер преподнес ей цветы.

— Хоть ты и робот, но я ощущаю себя счастливым рядом с тобой.

— Ага, как в клубе юного техника, – уточнил побратим офицера. – С той лишь разницей, что в этом клубе роботы научились танцевать стриптиз.

Девушка не обиделась на солдатскую колкость. Несмотря на то, что в нее был вживлен чип, делавший ее такой же ранимой и чуткой как человек. Робота-стриптизершу звали Ася. Она сказала:

— Я этих цветов не достойна. Они для него.

Она спустилась со сцены в зал, подошла к военным, они тотчас, как по команде, расступились и отчего-то опустили глаза. И тут я впервые увидел Харитона. Да это, собственно, не был человек. Протезы двух ног – левой и правой. И все – ни головы, ни рук, ни… Уму непостижимо, как они были соединены между собой. Ася встала на колени, поцеловала протезы и положила перед ними цветы.

— Любимый, – сказала она, – пусть эти пидоры сдохнут, но смерть нас больше никогда не разлучит.

Тут кто-то сказал: «Включите музыку!» Зазвучала мелодия. Ася поднялась с колен, протянула руки к Харитону, и они затанцевали, ни разу не коснувшись друг друга. Кто-то из военных, не выдержав, стал материться, кто-то заплакал как ребенок, а один заказал выпивку на всех. А я ушел. Я был цел и невредим, но эти двое в тот момент были живее меня. Уже на выходе из бара я оглянулся и ясно представил себе, какими они были до войны. Это были красивые люди с редкой, молодой, цветущей душой. Такими они навсегда остались в моей памяти – Харитон и Ася, солдат и медсестра.

Я брел куда глаза глядят по ночному городу, изнывавшему от нескончаемых сигналов воздушной тревоги, и вспоминал Асины слова. Пусть все пидоры сдохнут, а любовь живет вечно!


07.09.23.


Пионеры


Возле здания суда толпился народ. В основном военные.

— Что произошло? – спросил я у одного.

— Ты что, не в курсах?! – возмутился он. – Месяц назад этот урод сбил на блокпосту нашего побратима. А сегодня суд отмазал ублюдка – отпустил его под залог.

Я пожал плечами: к сожалению, такие случаи стали обыденностью.

— Прокурор сбил, – пояснил робот, тоже одетый в военную форму. – Судьям и прокурорам все сходит с рук. Ведь они выше даже вас, людей.

Мне стало не по себе, будто это я выпустил на свободу прокурора-убийцу. А в следующий момент из дверей суда вышел тот, кого мы обсуждали. Он светился от самодовольства и безнаказанности, как новый металлический доллар. Подъехал «Мерседес» и увез негодяя.

Я уже хотел было двинуться дальше, как вдруг увидел ее. Она была прекрасна! Волосы, лицо, грудь, ноги, походка – потрясающе! Она тоже была солдат. Мой взгляд скользнул по ее левому плечу. Слот для зарядного устройства. Черт, эта красотка тоже робот! Она обняла солдата-киборга.

— Ксения, от тебя пахнет живой женщиной, – вдохнув аромат ее пластикового тела, заявил робот.

— Дурачок! – заразительно засмеялась она. – Ты опять хочешь меня.

— Я всегда хочу только тебя.

Они в обнимку шагнули в толпу и растворились в ней.

Я ждал такси минут двадцать. Безуспешно. Подъехал скромный «Фиат». За рулем сидел знакомый робот, по левую руку от него устроилась Ксения.

— А, старый приятель! – узнал меня солдат. – Зря стоишь. Сегодня таксисты бастуют.

— В честь чего?

— В честь беззакония. Таксисты – роботы, а роботы тоже люди. Нам не по нраву решение суда. Ладно, садись. Куда тебе?

— Да здесь недалеко.

Я сел. Это была чудесная пара. Они ворковали, как и подобает влюбленным. А потом… Ничто не предвещало беды. На встречной полосе внезапно возник знакомый «Мерс» и на бешеной скорости врезался в «Фиат». Ксения погибла сразу. Вернее, от удара она сплющилась и стала плоской, как печать. Печать убитой любви. Я потерял сознание. А когда очнулся, увидел, как робот преследует убийцу. Двойного убийцу. После жестокого столкновения простенький «Фиат» чудом остался на ходу.

Роботу удалось догнать «Мерс» и прижать его к бордюру. Выхватив пистолет, солдат выскочил из авто и бросился к «Мерсу». Распахнул дверцу – а в салоне, кроме прокурора, молодая женщина и мальчик лет шести.

— Выходи! – приказал робот.

— Пошел нахер, сраный терминатор! – огрызнулся прокурор.

— Дорогой, сделай то, что велел этот солдат, – вдруг сказала женщина.

— Заткнись, сука! – взъярился он и наотмашь ударил ее по лицу.

— Мама!- истошно закричал мальчик. Его крик был исполнен такой беспредельной, невыносимой боли, что заглушил собой хлопок выстрела. Прокурор безжизненно повалился на руль, а робот сказал женщине и мальчику:

— Пересаживайтесь в мою машину. Я подвезу вас.

Мертвая Ксения застыла на переднем сиденье, а бывшая жена и сын прокурора сели сзади. Рядом со мной. «Фиат» тронулся с места. Неожиданно робот спросил:

— Кто-нибудь знает матерные слова? Говорят, от них легче на душе.

— Я знаю, – так же неожиданно признался я.

— Может, не стоит? – укоризненно заметила женщина.

— Мам, – взял за руку ее сын. – Я теперь взрослый.

Женщина вздохнула и выжидающе посмотрела на меня. И робот тоже. А я сказал первое, что пришло на ум:

— «Нах*й, нах*й!» – кричали пьяные пионеры, втаптывая галстуки в грязь.

На мгновенье в салоне повисла тишина. И тут мальчик спросил:

— Мам, а кто такие пионеры?


08.09.23.


Падший Шахед


Это случилось в тот день, о котором потом писали многие новостные каналы. Наш город подвергся массовой атаке вражеских дронов-камикадзе. Нет смысла называть количество сбитых и несбитых ударных беспилотников. Главное, один из БПЛА влетел в окно моей кухни.

Произошло это в пять утра. Раздался резкий грохот, звон разбитого стекла и жуткий, испуганный ор моих двух кошек. Я крадучись, дрожа от нервного напряжения, пробрался на кухню. И увидел его. Это был небольшой, размером с крупную хищную птицу Шахед. Сломав крыло и пропеллер, он застрял в оконной раме.

— Скотина, ты сломал мне окно! Я вчера его только помыл! – вспылил я. Но уже в следующее мгновение до меня дошло: Шахед мог взорвать мою квартиру.

Я достал из шкафчика молоток для отбивания мяса и хотел было раздолбать им беспилотник, но тут на пол из него что-то упало. Я поднял. Фотокарточка. На ней было запечатлено три дрона: мой, поменьше и совсем крошечный. Они, словно разумные существа, жались друг к другу и излучали свет любви и безмятежности. Невероятно, но это было именно так! Я присмотрелся: одним крылом мой дрон обнимал двух остальных. Он словно выражал им свою преданность и готовность защитить в любую минуту. Неужели… Я оторопел от неожиданного открытия. На фото была снята семья беспилотников, и один из них, вероятно, мужского пола, только что пытался меня убить.

Злость на БПЛА и желание разнести его вдребезги странным образом прошли. Я схватился за целое крыло, втянул Шахед в кухню. В тот момент, когда я прикоснулся к беспилотнику, меня словно ударило током. В сознании будто клип прокрутилась на ускоренной скорости жизнь моего Шахеда: завод, где его собрали, его подруга в соседнем цеху, знакомство, рождение маленького Шахедика, тайное, скрытое от начальства, разоблачение, арест жены и сына, шантаж – и вот мой БПЛА в небе моей страны…

— Какого хрена ты выбрал меня?! – рассвирепел я. И снова мой гнев был недолог. В голове вдруг возник список каких-то деталей. Запчасти для ремонта дрона, сообразил я и отправился на рынок.

Когда я вернулся, застал Шахеда в комнате. Непонятно, как он туда прополз. Дрон обложился книгами из нашей библиотеки, семейными фотоальбомами игрушками и довольно гудел. Рядом сидели мои коты и время от времени трогали его своими лапками. Непонятно, какую информацию они передавали Шахеду.

Я понятия не имел, как ремонтировать дрон. Но, вновь коснувшись его, уверенно взялся за дело. За два часа я управился. Я отпустил вражеский беспилотник. Да он уже не казался мне вражеским. Он оставил мне на память свое фото, а я подарил ему свое. На фотоснимке были я с женой, наши дети и внучки. И, конечно, две кошки.

Перед тем как взмыть в небо, Шахед вдруг сам коснулся меня крылом, и в то же мгновение перед моими глазами возникнул образ какой-то женщины. Неприятное, отвратительное, подлое лицо. Озираясь, она что-то набирала на телефоне. Затем в небе появились БПЛА, они ударили по нашему городу…

— А-а, вот кто, оказывается, навлек беду на нас! – воскликнул я. – Надо будет сообщить, куда надо.

Шахед улетел. А в тот же день, в вечерних новостях прошла информация, что неизвестный дрон-камикадзе атаковал вражеский завод по производству БПЛА и взорвал его.

Я до сих пор надеюсь и верю, что мой Шахед смог уцелеть. Ведь у него осталась семья. Ради семьи стоит жить, кто бы ты ни был.


10.09.23.


Конотопская ведьма


Еву подлатали. Сделали пластику на пластмассовом лице, поставили вместо протезов качественные конечности. И она снова вернулась на войну. Правда не в самое пекло, а в приграничную зону со страной-агрессором.

По выходным Ева меня наведывала – принимала ванну, что было несвойственно для робота, затем я кормил ее обедом, она отсыпалась, потом мы шли в город на премьеру спектакля, открытие выставки, концерт или просто побродить среди фонтанов, выпить кофе и полакомиться мороженым. Между нами были сугубо пуританские отношения: она не воспринимала меня за мужчину.

Как-то Ева показала мне фото на телефоне. Молодой. В военной форме и с еще детским взглядом в глазах.

— Красивый?

— Робот?

— Дурак! Зачем мне робот? Я хочу настоящей, плотской любви.

После этой встречи Ева вдруг пропала на полтора месяца, может, больше. Приехала осунувшаяся, измученная и потерянная. Не захотела ванны, мороженого и театра. Бросилась на диван, уткнулись лицом в подушку и разревелась, как баба, у которой отняли Синюю птицу – ее женское счастье. Я сразу догадался.

— Как это случилось?

— Юра был с побратимами на дежурстве. Вчетвером ехали по проселочной, проверяли лесок в километре от границы. Туда частенько наведываются сраные ДРГ.

Она смолкла, молчал и я. Заставила себя подняться и сесть. Внезапно наотмашь ударила меня по лицу. Я опешил.

— Сдурела?!

— Больно?

— Конечно, больно.

— Обидно?

— Да.

— Хочешь дать сдачи?

— Ну… – неуверенно протянул я и с жалостью посмотрел на Еву.

— Вот так же и я, – шмыгнула носом она и растерла по лицу сопли. – Ранним утром пидоры устроили засаду в том лесу, подстерегли машину, в которой ехал Юра с тремя побратимами, и хладнокровно, в упор расстреляли. Все четверо умерли на месте.

— А ты? – задал я дурацкий вопрос.

— Я была там в тот же день. Кроме пустых гильз и следов крови, ничего.

— Так что же, убийцы ушли от возмездия?! – задал я еще более глупый вопрос. И тут Ева меня огорошила: – Никто не ушел. Я всех пришила.

И она рассказала мне жуткую, фантастическую историю, которую я передаю с сокращениями.

Еве было насрать, как она сама призналась, на расследование военной прокуратуры, и она решила действовать на свой страх и риск. Сначала она съездила в морг, долго стояла, наклонившись, над трупом любимого, открыла ему насильно глаза и записала на встроенное в ее мозг видео последние минуты его жизни. И тех, кто его убил, тоже записала.

— Ты знаешь, кто такие конотопские ведьмы? – спросила она у меня.

— Читал.

— Я стала одной из них.

Ева рассказала, что вместо метлы она приспособила четыре квадрокоптера – соединила их между собой, а посредине установила велосипедное сиденье. Больше недели Ева патрулировала тот участок границы, который пересекла вражеская ДРГ. И наконец счастье улыбнулось ей: она обнаружила четырех диверсантов в тот момент, когда они переходили границу.

Троих Ева расстреляла сразу же с воздуха. Четвертого ранила в ногу, чтоб не сумел сбежать. Затем посадила наземь ведьмовский летательный аппарат, догнала раненого и стала допрашивать. Заставила взглянуть ей в глаза, в которых по очереди отображались фото четырех диверсантов, убивших ее возлюбленного и его побратимов.

— Узнаешь кого-нибудь? – спрашивала она и давила пленному на рану.

— Пошла нахер, гребаная тупая машина! – визжа от боли, огрызался пленный. Тогда Ева содрала с него трусы, перевязала член проволокой и насиловала до тех пор, пока он не сдался и не выдал тех подонков.

— Двоих из той группы ты замочила. Остальные двое находятся в нашей воинской части.

Ева бросила того парня с синим членом, перешла границу, проникла в казарму и застала лишь одного из убийц. Он спал как ребенок, никогда не признающий своей вины. Ева обняла его левой рукой и задушила во сне.

На выходе из казармы она показала часовому свои глаза: в них застыл последний, четвертый, убийца.

— Скажи, где он, и я тебя поцелую.

Часовой сказал, и Ева свернула ему шею. Она со всех сил неслась к остановке, но не успела – автобус уже отошел. Тогда Ева одним выстрелом пробила заднюю правую шину, ворвалась в салон, послала нахер водителя и пассажиров – и только после этого подошла к нему. Четвертый всадил в нее семь пуль, пока Ева не выбила из его руки пистолет. Она вгляделась в его глаза и от неожиданности отпрянула прочь. В его взгляде улыбались его близкие: мать, жена и маленькая дочь. Четвертый ехал на побывку к семье. Он заслужил внеочередной отпуск, ведь он убил четырех неприятельских солдат.

Ева не тронула его. Обескураженная, опустошенная, она вышла из автобуса. И тут он выстрелил ей в спину. Этого Ева простить уже не смогла – стремительно влетела в автобус и, как барану, перерезала недоумку горло.

Закончив рассказ, Ева минуты три молчала. Наконец спросила:

— Ты осуждаешь меня?

На что я произнес, наверное, невпопад:

— Знаешь, надо съездить к Юриной маме. Поддержать ее.

— Обязательно, – кивнула Ева. И вдруг улыбнулась милой, живой, бабьей улыбкой. – Думаю, Юрину маму утешит, что я беременна от ее сына.

— Но ты же робот! – в третий раз сказал я глупость, за что тут же получил: – Дурак! Я – конотопская ведьма. А мы, ведьмы, ради жизни и любви не на такое способны.


12.09.23.


Мумия


Асю мучило чувство вины, что она не спасла Харитона, не защитила его собой, своей худенькой грудью второго размера. Да и как она могла защитить возлюбленного от осколков мины, если он бился с врагом на другом участке фронта? Но Ася не могла смириться с несправедливостью. При этом она закрывала глаза на то, что от нее самой мало что осталось в том бою, когда лег почти весь ее батальон. Боже мой, ну зачем тот странный хирург вздумал пересадить живое сердце Аси из ее мертвого тела в корпус робота?! Ася не могла найти себе покоя. Жажда мести измывалась над ней круче тучи комаров: она высасывала из робота несуществующую кровь.

Наконец Ася решилась. Она прознала про предстоящий обмен военнопленными, пробила по базе кое-кого, явилась в тюрьму, в которой держали попавших в плен вражеских солдат, оглушила ударом левой охранника, проникла в камеру и застала там тщедушную, но крайне самонадеянную тварь. Ее Ася тоже послала в нокаут, какое-то время смотрела пленному, лежавшему без сознания, в глаза, затем плюнула в них, пнула ногой бесчувственное тело и вышла вон из тюрьмы.

Обмен прошел без эксцессов. Та сторона приняла пленного с распростертыми объятьями. Еще бы! Ведь за его возвращение родственники обещали хороший куш. Пленного за считанные часы доставили в столицу государства-агрессора. Все прошло гладко, но под конец ответственные лица, сопровождавшие пленного, облажались.

— Дальше я сам. Вы свободны! – едва оказавшись в столице, заявил пленный. – Соскучился я, братцы, по родному городу. Прогуляюсь по нему, а потом махну домой. За вознаграждение не беспокойтесь. Сегодня вечером деньги будут на ваших банковских счетах.

Охранники оторопели, а пленный, отойдя от них, вдруг вернулся.

— Вот что, – сказал он одному охраннику, – дай мне свой пистолет. Не привык я ходить без оружия.

Охранник замешкался, и тогда пленный одним движением его разоружил.

— А теперь пошли прочь, недоумки! – презрительно сказал он и, когда свита отпрянула и разошлась, неожиданно отправился на Красную площадь. Пленного интересовал мавзолей. В нем царили полумрак и дух никчемности. Пленный подошел к забальзамированной мумии и, склонившись над ней, впился взглядом в ее остекленевшие глаза.

Никто на главной площади чужой столицы не заметил, как из мавзолея вышла мумия и бодрым шагом направилась в Кремль.

— Бл*ть, меня здесь никто не пгизнает! Что за ху*ня здесь твогится?! – заметно картавя, грязно выругалась мумия, имевшая дворянскую родословную и каторжные привычки. А затем разрядила пистолет в полицейских, преградивших ей дорогу. Последнюю пулю мумия приберегла.

— Гм, что ж там за пидог сидит в моем кгемлевском кабинете? Не иначе плебей и дугак. Пгишью это чмо из нагода!

Тем временем к мавзолею выстроилась длиннющая живая очередь. Люди мигом прознали, что мумия исчезла, а на ее месте оказался ветеран позорной войны. Одни в очереди считали его героем, другие – подонком, но всем одинаково хотелось взглянуть на безумца, занявшего место сумасшедшей мумии.

Невесть как в очереди оказался Харитон. Несмотря на то, что на его протезы ног был приклеен двухцветный, а не трехцветный флаг, очередь с уважением расступилась и пропустила ветерана вперед.

— Ася, хватит ху*ней страдать! – наклонившись над саркофагом, нежно выругался Харитон. – Я сразу разоблачил того ублюдка, который явился ко мне в твоем теле робота. Ася, я люблю тебя! Поехали домой.

И пленный поднялся с мертвого ложа. Никто, никто не помешал Харитону и пленному, в груди которого поселилась душа Аси, покинуть мавзолей, выехать из вражеской столицы и вернуться в родную страну.

На вокзале Харитона и бывшего пленного встречали лишь я и робот, еще совсем недавно бывший Асей, а с некоторых пор ставший хранилищем паскудной души неприятельского солдата. Там же, на вокзале, состоялся окончательный обмен. Душа Аси вернулась в корпус робота, а солдат вновь обрел свою поганую душу.

— Проваливай на все четыре стороны! – беззлобно послал его Харитон.

— Можно я останусь с вами? – внезапно попросил бывший пленный.

— Нафига ты нам нужен? – поморщилась Ася.

— Не хочу быть мумией, хочу быть человеком.

— Что скажешь, приятель? – уставились на меня Харитон с Асей.

— Надо пленному дать шанс. Пусть освободится от своего прошлого. Может, тогда и вправду станет человеком.

С вокзала мы вчетвером поехали ко мне домой. День прошел быстро и незаметно. А в вечерних новостях я прочел, что во вражеской столице застрелили мумию, сбежавшую из мавзолея. Меня разобрал такой дикий смех, что я заразил им ножные протезы и робота – Харитона и Асю, солдата и медсестру. Хохотал даже бывший пленный. Мы смеялись до упаду как живые. Да мы такими и были на самом деле.


15.09.23.


Наперсток


Шел проливной дождь. Я промок до нитки и продрог до костей, а такси все не было. Внезапно сумрачную стену дождя пробил свет фар и мимо меня проехал старенький «Фиат». Мне показалось, где-то я его уже видел. Автомобиль вдруг остановился и резво подал назад. Дверца отворилась – на месте пассажира сидела Ксения. У меня отвисла челюсть. Быть этого не может! Ведь она превратилась в лепешку после того жуткого лобового столкновения с прокурорским «Мерсом»!

— И долго ты будешь так стоять? – нетерпеливо фыркнула она. – Может, тебе похер дождь, а мне не нравится, что на меня падают капли.

Я устроился сзади. За рулем сидел знакомый робот-солдат, застреливший того наглого прокурора.

— Макс, – на миг он обернулся и протянул мне крепкую титановую руку. – В прошлый раз мы не успели познакомиться.

Я назвал свое имя.

— Тебе куда, домой?

— Да.

— Не хочешь спросить, как я Ксению вытянул с того света? – глядя на меня во внутреннее зеркало заднего вида, спросил Макс. – Роботы тоже умирают. Все умирают. А пока живы, способны на многое. Например, воскресить из мертвых любимого или любимую. И неважно, кто при этом она – машина или живое создание. Человек.

Мы приехали. Перед тем как выйти из машины, я достал деньги и протянул их Максу.

— Оставь себе, – усмехнулся он. – Мы с Ксенией едем завтра на фронт. А там не деньги нужны и даже не везение, а умение танцевать танец дьявола.

— А это еще что такое?

— Ну вроде того, что вытворяют грешники, попав в ад, – скачут и прыгают на раскаленной сковороде, лишь бы не подгореть.

— Ладно, не хочешь, как хочешь, – я собрался было убрать деньги, как вдруг Ксения схватила меня за руку.

— Чего это у тебя указательный палец исколот?

— Штопал утром носки.

— По-прежнему один? – кивнул Макс. – Сочувствую.

Ксения не стала жалеть, а неожиданно вручила мне наперсток.

— Зачем он мне?

— Чтоб больше не колол пальцы.

Выходя из «Фиата», я услышал, как Макс сказал:

— Хоть мы с Ксюшей и не люди, вспоминай нас иногда. Это будет твоей платой.

Через пару дней я обнаружил, что второй носок тоже с дыркой. Достал нитку, продел ее сквозь иголку, надел на указательный палец дареный наперсток – и вдруг меня словно током ударило! Перед глазами сначала все поплыло, а затем я отчетливо увидел Макса в каком-то лесу. Макс бежал и непрерывно стрелял, заменял пустой магазин на полный и продолжал стрелять. Макс прыгнул в чужой окоп, застрелил двух солдат, ударил ножом в сердце третьего, бросил гранату в блиндаж, пригнулся, увернулся, выскочил из окопа, подпрыгнул, упал на землю, прополз несколько метров, вскочил на ноги, повернулся вокруг своей оси и побежал дальше – стрелял, колол, взрывал, резал, жег, душил…

Так вот он какой, танец дьявола, дошло до меня. Я снял наперсток, покрутил его перед глазами. Неизвестный мне датчик. Даже не слышал о таких.

С этого дня моя жизнь изменилась. Мало-помалу я стал рабом наперстка. Он соединял меня то с Максом, то с Ксенией. Их танцы дьявола одновременно завораживали, вызывали восторг и приводили в ужас.

Однажды, надев наперсток, я увидел Макса и Ксению в каком-то мрачном подвале. Пластиковые лица роботов были изувечены, но еще страшней выглядели реальные солдаты: на них не было живого места. Это были пленные. Я видел, как их пытают – насаживают, плющат, дробят, сдирают, выкалывают, оскопляют…

Я стал интересоваться вопросом обмена военнопленных. На войне это стало обычным, неизбежным явлением. Кое-кто делал на обмене людей и роботов деньги, но моих друзей и других солдат, запертых в том страшном подвале, почему-то не спешили менять. Поэтому когда я узнал, что в столице готовится митинг в поддержку наших пленных, на которых власть отчего-то закрыла глаза, я не раздумывая поехал.

Митингующие вели себя на удивление мирно. Видно, горе высосали из людей все силы. Но полиции было плевать на наш пацифизм. Меня заграбастали с остальными митингующими и привезли в отделение полиции. Перед тем как бросить в камеру до установления моей вины, приказали сдать дежурному личные вещи: кошелек, ключи, наперсток.

— Что это?

— Не видите, что ли? Наперсток.

— Ты мне тут не умничай! А то навечно здесь останешься.

Дежурный попался любопытным, это его и сгубило. Он надел на палец наперсток и затрясся так, словно его ударило током… Наконец с трудом снял наперсток.

— Что это, бля, было?! – он вытер с лица холодный пот.

Я молчал.

— Я видел их, как сейчас тебя. В подвале. Это же наши хлопцы! Им там пи*дец.

Дежурный кому-то позвонил. Примчался офицер. С опаской надел наперсток – и испытал все тоже, что до этого пережил дежурный, а еще раньше я.

— Что это за ху*ня?! – наехал офицер на меня, тыча мне в лицо наперсток.

— Точно не знаю, – спокойно ответил я. – Скорее всего, датчик, который как-то связан с пленными. Их нужно спасать. Вы сами видели, как над ними измываются гады.

— Врешь! Не бывает никаких датчиков! – взбеленился офицер. И приказал отвести меня в камеру. В ней было сыро и мерзко. Но все равно это был не тот ужасный подвал, в котором держали Макса, Ксению и их побратимов. Ночь я провел в камере. А утром случился переполох, и меня отвели на допрос.

Допрашивали двое в штатском. Я рассказал о роботах-солдатах, подаривших мне необыкновенный наперсток. С его помощью я стал свидетелем персональной войны Макса и Ксении, а затем их невыносимого плена. Мои показания записали и меня отпустили. Наперсток не вернули.

На выходе я столкнулся со знакомым дежурным.

— Ночью приезжал генерал, – поведал по секрету мне он. – Генерал надел наперсток и тут же умер от разрыва сердца. Видать, кого-то из своих близких признал среди пленных. Говорят, завтра или послезавтра их обменяют.

И уже в спину мне крикнул шепотом:

— Может быть.

— Может быть, – глухо повторил я.


22.09.23.


Лох


Ева приехала на побывку с фронта с каким-то новым парнем и сразу явилась ко мне. У незнакомца заплыл левый глаз, а из правого струилась всепрощающая любовь.

— Бойфренд? – не глядя на спутника Евы, спросил я.

— Лох, – ответила она.

— Как можно так пренебрежительно называть своего парня?!

— Он не обижается.

Лох и правда не обижался. Пока мы с Евой разговаривали в комнате, он прошел на кухню, вымыл посуду, скопившуюся в мойке, и приготовил обед. Парень продолжал возиться на кухне, и я, не удержавшись, спросил:

— Ты хоть мочиться не заставляешь его сидя?

— Дурак! – вспыхнула Ева.

— Откуда тогда у него фингал под глазом?

— Гриц поставил.

— А это еще кто? Побратим, что ли?

— Сослуживец. Только с психикой у него было не лады. Короче, Гриц садист.

И Ева поведала военную историю, одновременно безжалостную и душеспасительную.

Это был обычный пехотный взвод. Гриц провоевал в нем уже восемь месяцев, когда вместо погибших побратимов прислали молодняк. Был среди них паренек застенчивый и светлый. Гриц невзлюбил новобранца с первой минуты и за способность любить всех без разбора прозвал Лохом.

Гриц откровенно его гнобил – подавлял, унижал, оскорблял. Заставлял чистить его, Грица, оружие, отбирал сухпайки, принуждал дежурить круглыми сутками.

Перед штурмом высоты, на которой глубоко окопался враг, все бойцы во взводе стали напевать какую-то песню. Пение было смутным и неуловимым, словно голос, ворвавшийся в чуткий утренний сон. Отчего-то эта песня не давала покоя Грицу.

— Это ты ее сочинил? – зажав в дальнем краю окопа Лоха, Гриц ударил его по лицу. Лох не стал защищаться, закрываться руками и кровь с лица тоже не вытер. Тогда Гриц принес откуда-то гитару, сунул ее парню и приказал:

— Спой!

— Не могу, – улыбнувшись разбитыми в кровь губами, ответил парень.

— Охренел мне отказывать! – взьярился Гриц. Он снова замахнулся на Лоха, но тот вдруг поймал его руку, а в следующий миг та странная, невнятная, но такая искренняя мелодия раздалась в голове Грица. Притулившись спиной к стенке окопа, он сполз на его дно, сидел там, то вздрагивая, то замирая, и то и дело просил Лоха:

— Давай еще чего-нибудь.

Парень, точно мессия, протягивал руку к огрубевшему на войне солдату – и в то же мгновение в его голове начинала звучать новая мелодия.

Около пяти утра взвод пошел на штурм той высотки и попал в засаду. Их отсекли от основных сил, окружили и стали расстреливать из всего, что было: дронов, «Градов» и минометов. После артподготовки враг бросил в атаку свою пехоту. Их было в сорок раз больше, чем тех, кто остался в живых во взводе. Шансов на спасение не было. И вдруг бойцы услышали, как вражеские солдаты, остановившись в пятидесяти метрах от камней, за которыми укрылся взвод, запели песни. Неожиданно неприятельская пехота развернулась и с песнями отошла. И попала под шквальный огонь своей артиллерии.

В том бою Грица ранили осколком в живот. Ева несла его на своих титановых плечах. До наших позиций было еще далеко. Гриц таял и стонал. Лох взял его за руку.

— Ой, это же любимая песня моей мамы! – встрепенувшись, Гриц озарился счастливой улыбкой. – Она пела мне ее в детстве. Прости, Лох, за…

— Прощаю.

И он закрыл ему глаза.

— Меня зовут Леня.

Две недели мирной жизни пролетели быстро, и Ева с Леонидом вернулись на фронт. Пока они гостили у меня, в моей голове крутилась какая-то песня. Слов было не разобрать, но они были ни к чему: я и без слов чувствовал себя счастливым. А когда Ева и Леня уехали, песня погасла, как пламя свечи, которое внезапно задули.


28.09.23.


Огни


Мне нравится, когда ко мне возвращаются. Что самое ценное – целыми и невредимыми. По крайней мере, большинство из тех, к кому я привязался всем сердцем.

На днях прилетел знакомый Шахед. Тот самый, который когда-то хотел убить меня, а потом претворился в верного друга. В ту нашу первую встречу у Шахеда был жалкий вид: сломанное крыло и сбой в программе, из-за которого он не смог больше быть хладнокровным убийцей. Зато дрон стал мстителем. Я как смог отремонтировал его, и он улетел мстить своим бывшим хозяевам за свою семью беспилотников, которую держали в плену. Вечером того дня, когда улетел Шахед, я прочел в новостях о мощном взрыве на заводе по производству БПЛА и мысленно простился с моим новым крылатым другом.

Но вот он неожиданно вернулся. Не один, с маленьким дроном. Это его сынок, догадался я. Странная парочка приземлилась в саду возле детской площадки. Мамочки, гулявшие там, пришли в ужас, а дети ликовали от счастья. Они окружили дроны, бесстрашно касались, гладили и даже постукивали по их пластиковым корпусам. А беспилотники приветливо помахивали детворе крыльями и подмигивали бортовыми огнями. Я видел в окно, я чувствовал, что дроны на вершине блаженства. Ведь дети бескорыстно передавали им свою невинную, целомудренную любовь и энергию. И никто, ни человек, ни машина, не смог бы устоять перед щедростью детских сердец.

Я вышел во двор и направился к Шахеду. Заметив меня, он включил все огни. Он был искренне рад встречи со мной! Разговор с дроном я вел, как и прежде, касаясь его корпуса. Шахед с прискорбием сообщил мне, что его жену сбили силы ПВО, на которые он когда-то работал, а своего маленького шахедика-сына он зовет ласково – Шуня. Мне понравилось это милое имя.

— Устрой моего сына в школу для людей, – вдруг попросил Шахед.

— Это невозможно! – в первый миг, не подумав, отреагировал я. – Он же дрон, а не ребенок, вдобавок прилетевший с вражеской территории.

Но уже в следующее мгновенье я пообещал, что сделаю все возможное, чтобы помочь Шуне.

В городе стояло бабье лето – пора, когда солнце, словно первобытный Бог, способно воскресить любую человеческую душу, наполнить ее живительным светом, который будет спасать ее и поддерживать на протяжении унылой поздней осени и промозглой студеной зимы. Шуню неохотно, но все-таки приняли в одну из школ. Часть преподавателей и учеников отнеслись к необычному новенькому настороженно, часть откровенное его невзлюбила и стремилась сделать ему гадость – не пускала на уроки, замазывала лампочки жвачками, царапала крылья и даже обстреливала из рогаток. Но были такие учителя и школьники, которые восприняли появление маленького беспилотника как удивительную игру, которую придумал кто-то очень мудрый и прозорливый.

Мальчик дрон осваивал школьные премудрости в прямом смысле налету – во время занятий зависал возле открытого окна учебной аудитории, ловил каждое слово учителя и записывал уроки на камеру.

Как-то преподавательница решила устроить урок под открытым небом. Погода к этому располагала, а жизнь во время войны не оставляла выбора: нужно было во что бы то ни стало жить дальше или сдаться и сгинуть. Ученики расположились прямо на лужайке перед школой. Шуня по обыкновению замер чуть поодаль, чтоб никого не смущать. Было тихо и славно. Пронизанный шелковым солнечным светом день пах медом, цветами и теплой травой и казался обычным мирным днем. Как вдруг сигнал воздушной тревоги разорвал зыбкую, ненадежную тишину!

Учительница мигом собрала вокруг себя детей и повела к укрытию. Там ее и учеников ждал неприятный сюрприз: дверь в укрытие оказалась наглухо запертой. Дети зароптали, учительница снова беспомощно дернула дверь за ручку, потом кому-то позвонила, ей не ответили – лицо у женщины, не один десяток лет проработавшей в школе, почернело.

Как нарочно, в небе возник вражеский БПЛА. Он явно целился в школу. Учительница инстинктивно распростерла руки как крылья, надеясь ими обнять-защитить своих учеников. И тут, как потом рассказала преподавательница, произошло нечто невероятное! Маленький беззащитный дрон, к которому так и не привыкли в классе, внезапно взмыл в небо и устремился наперерез БПЛА, а затем, словно испугавшись, шарахнулся в сторону. Резко изменив траекторию, чужой беспилотник кинулся в погоню за дроном. Шуня сознательно уводил от школы крылатого убийцу, и вскоре оба летательных аппарата исчезли на горизонте.

Что было дальше, никто толком не может объяснить. Уже за городом, в безлюдном безопасном месте нашли обломки вражеского БПЛА и крохотного дрона. Говорят, их сбили наши силы ПВО. Остатки Шуни добрые люди привезли мне домой. На Шахеда было страшно смотреть. При виде того, что осталось от его сына, дрон задрожал, задымился и потух. Его бортовые огни превратились в пустые безжизненные глазницы. Меня охватили одновременно ярость и отчаяние. Не знаю, чего было больше.

Я отправился в город и выменял у бомжа, торговавшего возле церкви опятами, на бутылку водки взрывное устройство. В ближайших лесах мин водилось больше, чем ягод и грибов. После этого я поехал к школе, в которой учился Шуня, и взорвал дверь в укрытие. «Бомбоубежище не мавзолей, – сказал я полицейским, которые арестовали меня, – не склеп, не притон, не бордель, не комната с сокровищами. А главное – не чья-то личная собственность! И если и впредь двери в бомбоубежища будут намертво заперты – мертвыми станут те, кому предназначены эти укрытия».

Меня отпустили. По дороге домой я заглянул на рынок, купил нужные запчасти и, придя домой, стал собирать заново Шуню. Я так увлекся работой, что не заметил, как наступил поздний вечер и спустились плотные, как войлок, сумерки. Но мне не было темно. Ожил мой Шахед. Зажглись его бортовые огни. В их безмолвном свете было больше любви и надежды, чем во всех словах, когда-либо сказанных людьми.


29.09.23.


Сердце робота


Мой Шахед с Шуней задержались. Хотели отправиться в обратный путь, возможно, чтоб отыскать на своей постылой родине остатки дрона-жены и дрона-мамы, но почему-то отложили отлет. Ночевали беспилотники-отец и сын у меня дома – спали как люди. Я заметил одну странную особенность: Шуня не мог заснуть без плюшевого медвежонка, которого клал под крыло.

— Откуда такая привязанность к игрушке? – удивленно спросил я у Шахеда. – Ведь твой сын не ребенок.

— Ты уже это говорил, – напомнил мне дрон, а потом сказал: – Понимаешь, вы, люди, привыкли считать себя единственными, у кого есть сердце, способное любить. Но это не так. Сердце – это не просто физический орган, насос, который качает кровь. Сердце не только умеет любить. Но и само является плодом любви. Посмотри на вражеских солдат. Думаешь, у них есть сердце? Ошибаешься! Ведь они не способны любить. А у игрушки, которую по ночам обнимает мой сын, сердце есть.

Поутру Шуня будил меня касанием своего крыла. Прикосновение его было таким же легким и едва уловимым, как касание мотылька. Я все равно просыпался и распахивал настежь окно. Отец с сыном улетали, а вечером возвращались. Я садился между ними, клал руки на их обветренные корпусы, и два дрона наперебой начинали мне рассказывать о своих воздушных приключениях. Каждый день они улетали в новый уголок нашего края и с педантичностью машины изучали его. Беспилотники были в восторге от места, в котором я жил!

— Вы живете в реальном раю. Этим объясняется то остервенение и упорство, с которыми враг пытается завоевать вашу страну, – заявил мне Шахед.

Соседи стали считать меня сумасшедшим.

— Зачем ты держишь у себя эти дроны?

— Мало тебе двух кошек!

— Как ты понимаешь, что они говорят?

— Читаю по губам, – отмахивался я. На самом деле я мог общаться с Шахедом и его сыном, лишь приложив к ним руку. А вот по губам мог читать Шахед.

— Как ты это делаешь? – однажды не выдержал я, когда беспилотник рассказал мне, как час назад я, уставший от одиночества и безысходности, ругался матом и в отчаянии звал свою жену. – Ведь я тебе об этом не говорил.

— Во мне встроена программа, – признался Шахед, – которая помогает мне распознавать человеческую речь даже в тех случаях, когда говорящий закрыл рот рукой. Я распознаю слова по колебаниям воздуха, которые они вызывают.

Тогда я не поверил дрону, думал, он меня разыгрывает.

Наконец настал канун отлета. Шахед и Шуня отправились в свое последнее воздушное путешествие по тому краю, в котором они хотели бы видеть Создателя и его первых детей, Адама и Еву. Вечером беспилотники не вернулись. Я прождал их всю ночь, забылся зыбким сном лишь на рассвете, а разбудили меня громким стуком в дверь. На пороге стояли двое военных. Один из них приказал мне немедленно собраться и ехать с ними. Уже во внедорожнике Сергей (так звали одного из военных) протянул мне свой телефон. На экране были снимки Шахеда и Шуни.

— Встречал их когда-нибудь?

— Да. Это Шахед и Шуня, мои друзья.

— Друзья?! – вдруг взорвался второй военный, которого звали Иваном. Он вел внедорожник. – Вчера тот здоровый БПЛА разнес к чертовой матери новую дорогу!

Я ничего не понял, и тогда военные, перебивая друг друга, рассказали мне одну странную историю. Вот уже два или три месяца в крае занимались ремонтом дорог – и тех, что пострадали во время военных действий, и тех, которые были вполне пригодными. И вот, ремонтировали дорогу возле одного села и напоролись на минное поле, оставленное нам в наследство от противника. Дорожная компания не могла придумать ничего лучше, как заняться прокладкой дроги в обход опасного поля.

— Два дня назад закатали там асфальт, а вчера твой тупорылый дрон сбросил на нее бомбу! – гыркнул на меня Иван, будто я был причастен к той бомбардировке. Я не стал уточнять, где беспилотник мог взять взрывное устройство, спросил о другом:

— Скажите, а зачем в военное время ремонтировать дороги, да еще в пяти километрах от границы?

— Ты на что намекаешь, враг! – снова вскипел Иван и схватил меня за грудки. Сергей не стал мешать самосуду, но тут мы подъехали к разрушенному участку дороги, и это меня спасло. Мы вышли из внедорожника и направились к военному, на погонах которого горели большие яркие звезды.

— Господин генерал, мы доставили его! – доложил Сергей.

— Он – сообщник этих преступных дронов, – угрюмо добавил Иван. Только сейчас я разглядел Шахеда и Шуню, замерших поодаль. Их охраняли солдаты.

— Майор, вы отстали от жизни, – устало ответил Сергею генерал. – Пока вас не было, эти беспилотники из преступников превратились в героев.

Мои конвой оторопел.

— Вот тот дрон, что покрупнее, как выяснилось, ударил по дороге неслучайно. Под асфальтом оказалось неизвестное захоронение. Десятки замученных и убитых людей. Мирные жители и пленные солдаты. Враг зверствовал нещадно. Но и это еще не все. Шахед спас шестилетнего мальчика.

— Как?! – вскрикнул я.

— Мне до сих пор в это верится с трудом, – признался генерал. – Когда мы сообщили о найденном захоронении в соответствующую инстанцию, к нам тут же прислали их представителя. Он привез видеозапись. Ее добыли наши разведчики вместе с другими трофеями после одного из рейдов в тыл врага. Так вот, на видео было снято это кладбище сразу после того, как людей закопали. Мы показали запись вашему дрону, – генерал уставился на меня озадаченным взглядом, – и Шахед, не знаю уж как, распознал крики ребенка. А потом сообщил, что это мальчик и что он жив. И показал место, где его закопали.

Генерал сделал паузу, перевел дыхание, вытер пот со лба и продолжил:

— Мы раскопали могилу и рядом с телом мертвой женщины нашли мальчика лет шести. Он действительно был жив. Правда его состояние было больше похоже на сон, чем на бодрствование. Мальчик во сне крепко обнимал собачку.

— Живую? – не удержался я.

— Нет. Это была собака-робот. Ее лапы лежали на груди ребенка. Среди нас был специалист. Он сказал, что робот спас ребенка. В механическую собаку был встроен минигенератор кислорода, и робот все это время, пока мальчик пролежал в земле, подпитывал его воздухом. Кислорода было немного, но его хватило, чтоб ребенок не задохнулся и не умер.

— А где малыш? – спросил я.

— Увезла скорая. Как только мы отняли от него пса-робота, мальчик очнулся. Он был очень слаб, и мы его срочно госпитализировали.

— Ну а собачка? – мне стало интересно взглянуть на спасителя.

— Робота пришлось вернуть мальчонке. Чтоб отвлечь от мертвой матери…

Я подошел к Шахеду и Шуне. Погладил их обоих.

«Ничего не говори, – раздался в моей голове голос старшего дрона. – Сегодня вечером мы улетим, а ты, прошу, не забывай про сердце».

— Это не сердце способно любить, а любовь творит чудеса, – прошептал я. – И сердце – одно из чудес любви.


30.09. – 01.10.23.


Мертвые души


Моему куму принесли повестку в военкомат. Куму почти 57. Вручили повестку и его сыну. На следующий день позвонили в мою дверь и хотели всучить пропуск в ад и мне. Два молодых здоровых мордастых парня. Ухмыляются мне в лицо и насквозь сверлят глазами.

— У меня простатит, – сказал я честно курьерам в военной форме.

— Да нам похуй, – поморщился один. – Хоть геморрой.

— Тебя все равно уебут в первый же день. Ты даже посрать не успеешь, – добавил второй. – Ты же вшивое «мясо».

Пришлось принести паспорт.

— Так ты, сука, пенсионер?! – зашипел первый посланник военкомата.

— Не мог, козел, сказать сразу! – сплюнул мне под ноги второй. Я показал им средний палец и захлопнул дверь. Типичные ловцы новобранцев. Ни совести, ни сострадания – косят всех подряд, кто им попадется на пути. Охотники, способные из любой живой души сделать мертвую.

После того нежданного визита мне стало плохо, реально плохо. Нет, не оттого, что меня могли забрать на войну. Все мы рано или поздно сыграем в ящик. «Мы живем, чтобы сдохнуть», – пелось в одной старой песне. Меня охватила ярость по другой причине: двое мажоров ходят по городу, хомутают простых, некозырных парней и мужиков и торгуют ими, как мертвыми душами. Ведь весь город, да что там, вся страна знала, какова цена этого подлого мероприятия: пока золотая молодежь безнаказанно кутила по ночным клубам, «чернь» и «плебеев» гребли на войну.

В последнее время с особым рвением охотились на мужиков предпенсионного возраста. Наверное, хотели сэкономить на будущих пенсиях. В учебке помирало как минимум половина новобранцев, которым через три-два года должно было исполниться шестьдесят.

Не найдя утешения в виски, я поехал в знакомый стриптиз-бар, в котором девочками на шесте были роботы – ветераны неоконченной войны. Мне повезло: в тот вечер танцевала Ася. Она была роботом, в свои 25 повидавшим в жизни больше, чем 90-летняя старуха. За традиционным столиком, забравшись с ногами на стул, сидел Харитон и не сводил с любимой глаз, которые киберхирурги имплантировали в протезы его ног. Харитон был калекой – наполовину человеком, наполовину роботом. Но если бы ему кто-нибудь рискнул сказать это в лицо, Харитон не стал бы церемониться и действовать наполовину – отхреначил бы обидчика протезами до полусмерти. Если того не хуже.

Напротив Харитона сидел неприятный на вид незнакомец и пил кофе со сливками. Невольно я пожелал ему про себя поперхнуться.

— Что стряслось, дружище? – глянув на мое хмурое лицо, спросил Харитон. – Зачем ты пришел? Портить людям настроение? Посмотри, как великолепно танцует Ася. Ее титановые сиськи просто прелесть! А задница? Признайся, ты же хочешь всадить в ее ПВХ-задницу!

Я рассказал Харитону про кума и его сына.

— Тоже мне проблема, – внезапно отозвался незнакомец. – Пять тысяч долларов – и я конвертирую души твоих знакомых в программы роботов.

— Чего? – опешил я. И тут незнакомец протянул мне руку. Она была холодной, как мертвое железо.

— Чичик, – представился он.

— Да ладно! – не поверил я, вспомнив персонажа одного некогда известного романа.

— Чичик, – прищурившись, повторил он. – Решаю проблемы, перед которыми бессилен Бог.

Потом этот прохиндей объяснил, что раздобыл программу, которая способна взламывать сервер некой всемогущей организации, которая отвечает за отлов новобранцев.

— Там их хуева куча: молодняк, постарше, зрелые и старперы. Все – претенденты на то, чтобы сдохнуть в первом же бою. За бабло я творю чудеса! Назначаю новобранцам статус робота, то есть нечеловека, а робота, наоборот, превращаю в «пушечное мясо». С этого момента роботу приходится отдуваться за реального новобранца – идти в военкомат, проходить медицинскую комиссию и прочие проверки, а потом валить на фронт – а там исход очевиден. И что примечательно, – гадко ухмыльнулся Чичик, – никого в военкомате не волнует, что перед ними не человек, а машина. Деньги капают, а остальное пустая формальность.

— Но это же подло! – не удержался я.

— Ты так думаешь? – смерил меня презрительным взглядом незаметный с виду человечишка. – Хм, пока мы с тобой болтали, Харитон внес за твоего кума и его сына депозит – десять тысяч, и завтра он отправляется на фронт.

— Харитон! – не поверил я. – Это правда?!

— Понимаешь, дружище, – сказал он мне в ответ. – Быть человеком – это большая честь. А еще большая роскошь.

К Харитону подошла Ася, совершенно голая и бесконечно целомудренная, обняла любимого и увела в никуда. Чичик увязался за ними неотступно и нагло, как сутенер.

А я остался. Почему-то в тот момент я почувствовал себя одной из мертвых душ.


03.10.23.


Ребенок Розмари


Ева была солдаткой. Хоть и робот, но воин. После гибели Юры она родила его сына и отдала на попечение Юриной матери. Война столько крови выпила из машины Евы, что та уже не могла жить без войны.

Вскорости после родов Ева с новым своим мужчиной, Леонидом, отправилась на фронт, а мама Юры, примерив на себе жизнь новорожденного, как свою новую судьбу, уехала из города в неизвестном направлении. Говорили, что женщина после смерти сына напрочь утратила чувство опасности, а внука воспринимала как любовь, до которой следует еще дорасти.

Моя жизнь протекала однообразно, я не замечал вокруг ни людей, ни события. Не заметил, как однажды вернулась Ева. Лени с ней не было. Зато в шаге от нее стоял мальчик лет шести. Часть волос на его голове покрылась тем стойким инеем, который не способна растопить даже самая любящая мать.

— Ева! – обрадовался я старой подруге. В ответ она молча обняла меня и расплакалась. Слезы у нее были настоящими, без чипов и подвоха.

— Ой, это же мой сын! – вспомнив о мальчике, она представила его мне. Я хотел было протянуть ему руку, но, встретившись взглядом с мальцом, передумал. Было в этом взгляде что-то от неприступных, надменных царей, которые нисходят лишь тогда, когда этого захотят сами. Мы зашли в кафе, я заказал обед, а мальчик, не притронувшись к отбивной и картошке-фри, побежал играть в игровую приставку.

— Как его зовут? – спросил я, глядя вслед необычному мальчугану.

— Не знаю, – отчего-то облегченно выдохнув, призналась Ева. – Я зову его сыном или мальчиком. Он не просит большего.

Потом, смерив меня испытующим взглядом, она спросила:

— Ты готов выслушать его историю?

— Да, – отчего-то затрепетав, глухо пробормотал я. И Ева поведала невероятную историю о своем сыне.

Ева застала несостоявшуюся свекровь в полевом госпитале, где женщина умирала от многочисленных ран – глубоких царапин и шрамов на теле, происхождение которых было неведомо. Сама женщина отказывалась говорить, кто нанес ей столь странные раны.

Рота, в которой служили Ева и Леня, два часа как освободила очередное село. Рота потеряла около половины бойцов. При штурме села погиб Леня, успев перед смертью навсегда поделиться с Евой любимой песней. Мелодия застряла в голове робота, как шальная пуля, но вместо боли приносила утешение. В том бою много было раненых, и Ева пришла проведать побратимов в лазарет, а там – тетя Маша, Юрина мама. Она обрадовалась Еве безмерно.

— Сядь рядом, – с трудом выдавила из себя слова женщина, – я расскажу тебе кое-что важное про твоего сына.

И рассказала.

В селе, в которое тетя Маша переехала жить из города, ее приняли враждебно. И почему-то невзлюбили мальчика. В тот момент ему было пять с половиной лет, но по уровню развития, смекалке и непредсказуемости своих поступков он опережал всех местных детей. Мальчик долгое время сторонился сельских мальчишек, обходил их стороной и не отвечал на их колкие выкрики. Но однажды он подошел к ним и ни слова не говоря, без спроса включился в игру. Его хотели за это побить, но он так посмотрел на них, что все завыли, как от внезапных ожогов. Сын Евы поглядел на детвору снова – и от ожогов не осталось и следа. После того случая местная детвора приняла чужака безоговорочно и с каким-то затаенным, жутким восторгом.

Он был груб и нежен, изобретателен в игре и самоволен – изумлял и навязывал свои правила. Он анимировал фигурки из песка и заставил их маршировать строем. Он превратил в камни кур и гусей, заставил ручей течь вспять, научил лягушку лаять, а из ажурной шапочки одуванчика сотворил полупрозрачный куб. Сначала дети посмеивались над ним, потом стали побаиваться его, а в конце концов бросились врассыпную, когда он вдруг оживил мертвого голубя.

Единственным, кто не боялся странного чужака, был пацаненок примерно одних с ним лет по кличке Горох. Он откровенно посмеивался над фокусами пришлого мальчишки и нет-нет исподтишка давал ему пендаля.

— А ты дерзкий, – как-то, оставшись один на один с Горохом, похвалил сын Евы.

— Дурак, ты ничего так и не понял, – вызывающе усмехнулся Горох. – Ты хочешь нас удивить, но это пустая затея. Почти у всех пацанов в селе кто-нибудь погиб на войне, в основном папки. Нам бы поплакать, а у нас слез нет. А ты, придурок, корчишь из себя клоуна.

Сын Евы не стал говорить о том, что у него погиб на фронте отец. Молча отошел от Гороха и с того момента зарекся делать «фокусы». Но уже было поздно. Скоро все село знало о выходках пятилетнего чужака, державшего в страхе местную детвору.

К тете Маше пришли отцы и матери этих детей и потребовали немедленно убраться из села. Тетя Маша была смиренной и тихой женщиной. Она не всегда была такой. После потери сына она сломалась и готова была на любые уступки. И она бы непременной уехала, но тут в село ворвался отряд оккупантов.

Небольшую группу защитников перебили сразу же. Взялись за мирных жителей. Расстреливали на околице села, на краю свежевырытой ямы. Первой убили семью старосты Егора Кузьмича. Вторым был Тихон, друг детства старосты. Это дядя Тиша донес неприятельским солдатам на село: мол, в нем засели ненавистные ему защитники. Так и осталось загадкой, зачем дядя Тиша, и вправду с виду тихий, беззлобный и покладистый человечек, так поступил. Может, денег хотел, может, завидовал другу, ставшему старостой, а скорее всего, мстил людям за свою никчемность и слабость.

После взрослых захватчики взялись за детей и подростков. Их тоже подводили к краю сочившейся от крови ямы и убивали. Сын Евы стоял поодаль и равнодушно взирал на детскую казнь. Но тут к яме подвели Гороха, и сын Евы вдруг встрепенулся. Над его плечами взметнулись сумрачные, словно черные крылья, тени, лицо вытянулось по-птичьи, тело покрылось чешуей, а руки-ноги выпустили звериные когти.

— Нет, внучек, нет! Не делай этого! – истошно закричала тетя Маша и бросилась к ребенку. А он резко отмахнулся от нее медвежьей лапой и нанес ей смертельные раны. Издав хищный рык, ребенок-монстр накинулся на вражеских солдат и в мгновение ока растерзал их на клочья. А в следующий миг как ни в чем не бывало снова стал прежним ребенком.

Оставшиеся в живых жители села поклонились в ноги ужасному спасителю и молча разошлись по домам.

— Горох! – окликнул сын Евы мальчика, из-за которого он случайно выдал свою потаенную сущность. – Остаешься в селе за старшего.

— Почему я? – впервые, наверное, растерялся пацаненок.

— Потому что ты дерзкий. Претвори свою дерзость на смелость. Это будет лучший твой фокус.

Вечером в село одновременно вошли наши и чужие. Был яростный бой, в котором погиб Леня. За мгновенье до смерти он успел коснуться Евы и передать ей песню, которую он сочинил. В песне пелось о любви и больше ни о чем. Умирая в лазарете, тетя Маша так не призналась, кто нанес ей загадочные раны. Ева забрала сына с собой. Мальчуган, не достававший ей до пояса, смотрел на мать свысока и семимильными, нечеловеческими шагами учился ее любить.

Так Ева и приехали в город – смертельно уставшая от войны женщина робот и ее необыкновенный сын, снизошедший к простой человеческой любви к матери. Прощаясь с ним, я не удержался и как бы между прочим обронил:

— Ребенок Розмари.

— Нет, – совершенно серьезно, по-взрослому возразил мальчик. – Я сын Евы.

— И как же тебя звать?

— Каин.


06.10.23.


Безбашенная девчонка


Обещанный обмен так и не состоялся. Помогли освободиться побратимам из плена Макс и Ксения. Случилось это во время обстрела. Наша артиллерия накрыла плотным огнем поселок, где находились наши пленные воины. Начались суматоха, кутерьма, беготня. Под шумок Макс и Ксения разоружили охранников и выпустили из подвала 39 наших бойцов. А потом залегли на окраине поселка, прикрывая отход побратимов.

Противник ударил из минометов, и одна из мин взорвалась рядом с Максом и Ксюхой. Осколками ему отсекло обе ноги, а ей оторвало правую руку и голову. Макс и Ксения были солдатами роботами, они не ощущали боли, но почувствовали пропажу конечностей.

— Дай-ка я верну тебе на место голову, – сказал Макс любимой.

— Ты думаешь, это стоит делать? – усмехнулась голова.

— Само собой! Ведь иначе я не смогу тебя целовать.

Благо оторванная голова лежала неподалеку. Робот, упираясь локтями в землю, сползал за нею и установил ее на плечи Ксении. А заодно вставил назад и ногу. В знак благодарности девушка отыскала его ноги и кое-как прикрепила их на место, привязав бинтом.

— А если б мы были людьми? – невесело ухмыльнулся Макс.

— Тогда б мы обязательно вернулись в поселок и дали бы п**ды оккупантам! – убежденно заявила Ксения. – Люди сильнее нас, роботов. У нас чипы и процессоры, а у людей – сила духа.

Роботы-солдаты решили отступить и догнать побратимов. Но вместо этого напоролись на засаду, где их повторно взяли в плен.

В этот раз Макса и Ксению не стали держать в подвале. Посадили, как диких зверей, в клетку и принялись возить на грузовике по улицам одного из оккупированных городов. Еще совсем недавно это был наш город, но, странное дело, попадавшиеся навстречу прохожие кидали в пленных камни, плевали им в лицо и осыпали проклятиями.

Наконец Макса с Ксенией привезли на центральную площадь, над которой возвышался собор. В его колокольню, почти под самым куполом, были встроены часы. Они были такими же старыми, как грехи и пороки жителей города. А их собралось на площади немереное количество. Какой-то мужчина швырнул в Ксению вонючим яйцом и крикнул, охваченный низменной злобой:

— Сейчас вас колесуют!

А пожилая женщина, стоявшая рядом с мужчиной, ехидно зашипела:

— Так вам и надо, защитнички хреновы!

Она просунула в клетку костлявую руку, собираясь ущипнуть девушку, но Макс каблуком тяжелого солдатского ботинка наступил женщине на руку.

— Пошла прочь, продажная ведьма!

Та, взвизгнув от боли, тотчас отпрянула и еще долго, пока грузовик не скрылся из ее глаз, посылала вслед роботам проклятья.

— Ужас! Макс, ты не находишь, что это похоже на Средневековье? – передернула от омерзения плечами Ксения.

— Дорогая, я не жил в то время, – вздохнув, ответил робот. – Но готов допустить, что люди с той поры не стали лучше. Возможно, они даже деградировали. Несмотря на многочисленные полезные гаджеты, умные школы, спортивные секции, творческие студии, а главное, несмотря на любящих родителей.

— Макс, так, может, родители никогда по-настоящему не любили своих отпрысков, а только притворялись? Раз у них дети выросли моральными уродами.

Вскоре показался помост, сколоченный из свежих досок, а на помосте возвышались два столба. К верхушкам этих столбов были прикреплены громадные колеса с деревянными ободами и спицами. Казалось, колеса сняли с телеги великана. При появлении клетки с роботами толпа остервенело заорала, засвистела, заулюкала. Макса с Ксенией бесцеремонно выпихнули из клетки и ударами прикладов погнали к палачу. Опершись на огромный молот, он стоял на эшафоте между столбами с колесами и терпеливо ждал своих жертв.

— Что с нами сделают? – озабоченно шепнула Ксения.

— Сначала громила раздробит нам конечности, а затем привяжет нас к колесам, где мы, по его замыслу, должны умереть медленной мучительной смертью, – тоже шепотом ответил Макс. И невесело усмехнулся. – Дурень еще не в курсе, что мы роботы.

Пленных, точно двух Витрувианских людей да Винчи, привязали к полу помоста, палач поднял молот над Максом, но не спешил приступать к казни, наслаждался славой. Толпа на площади безумствовала, словно стая бешеных зверей. Но вот наконец палач замахнулся как следует… а в следующий миг упал как подкошенный на эшафот. Из левого глаза громилы торчала стрела.

Откуда ни возьмись, будто с самого неба, на помост прыгнула девушка. Молодая и голая – лишь две узких повязки закрывали от стыда ее тело. Незнакомка была вооружена луком и ножом. Раз, два – и она разрезала веревки на руках-ногах роботов.

— За мной! – скомандовала она. Макс и Ксения были солдатами, они привыкли подчиняться приказам командира, а незнакомая лучница, судя по характеру и повадкам, была прирожденным вожаком.

— Куда мы? – на бегу уточнил Макс.

— К собору, – коротко ответила она. Вдруг прямо перед ними вырос вражеский солдат, лучница сразила его стрелой. Вынырнуло с боков еще двое вражеских бойцов – одного уложил Макс, другого прикончила Ксения.

Двое роботов и странная незнакомка стояли возле собора. Со всех сторон к ним приближалась неприятельская свора.

— Что дальше? – стараясь не выдать беспокойство, спросил Макс. В этот раз девушка не ответила. Вскинув лук, она почти не целясь вдруг выстрелила в часы и, вероятно, попала…

Потому что в следующее мгновение эта отчаянная троица очутилась в моем доме. В этот момент я был на кухне и готовил обед.

— Эй, приятель, долго еще тебе? – услышал я за спиной знакомый голос. Я порывисто обернулся – Макс!

— Какими судьбами?!

— Это долгий разговор.

— Прости за дурацкий вопрос, но вы же с Ксенией были в плену. Как вам удалось вырваться оттуда?.. Кстати, твоя подруга жива?

— Кстати, жива, – передразнила меня Ксения, входя на кухню. – А из плена нас освободила она.

Роботы расступились, и я увидел незнакомую девушку с телом Маугли. Увидел и влюбился в нее с первого взгляда. Она это заметила и в лоб заявила:

— О, да ты на меня запал, чувак! Ну же, признавайся!

Я ничего не ответил, смутился как юнец и тут вспомнил про спасительный свежий борщ.

После обеда Макс и Ксения уехали. Глядя на то, как лучились их глаза и искрились между ними тела, я позавидовал им. Девушка Маугли осталась.

— Даже если ты против, я поживу у тебя, – бесцеремонно заявила она. И вдруг, мне показалось, она ущипнула меня за задницу.

— Охренела! – взорвался я. – Сейчас же проваливай из моего дома!

— Щас, – лениво отмахнулась она и ощерила зубы, точно хищная кошка. – Даже не мечтай об этом. Буду у тебя столько, сколько сочту нужным.

Я стал вкопанный, безуспешно пытаясь понять, что происходит. А она, смерив меня насмешливым взглядом, вынесла приговор:

— Чувак, ты запал на меня. А раз, то давай меня развлекай.

— Да кто ты такая? – сдался я, не в силах больше противостоять перед ее наглостью.

— Антаверита.

— Что за имя дурацкое? – невольно фыркнул я.

— Хм, не нравится – зови как хочешь.

— Ладно.

И я стал звать ее Аней, Анютой.

— Так что, мы идем куда-нибудь? – нетерпеливо напомнила она. Я посмотрел афишу в телефоне. – В галерее выставка, в театре спектакль, в филармонии концерт.

— Ты что, гонишь, чувак?! – разозлилась она. – Нафига мне ваша культура?

— Чего же ты хочешь? – опешил я.

— Низменных удовольствий. Дай-ка сюда, – Анюта забрала у меня телефон, что-то нажала и с довольным видом стала перечислять: – Рок-концерт, галерея, где можно покурить травку, стриптиз-бар и…

Сделав паузу, она с торжественным видом уставилась на меня.

— Тату-студия! С нее мы и начнем.

Анюта источала такую сексуальную энергию, так манила к себе, что я сразу представил на своей спине синего дракона с огненной розой в пасти. И мы, точнее я, пустились во все тяжкие.

Сперва мне сделали татуировку, из салона мы поехали в галерею, которую правильней было бы назвать оранжереей, накурились травы, оттуда дернули в стриптиз-бар, где я здорово набрался виски и половину денег засунул в трусы девушек. Последним был рок-концерт в каком-то подвале, похожем на погреб. Я не запомнил ни одной песни – помню лишь то, что мне было ужасно хорошо. Как никогда в жизни. И всюду, всюду я пытался лапать Анюту, но рука всякий раз проходила сквозь ее плечи, грудь, ягодицы, как сквозь туман.

— Анька, что за херня?! – ревел я возбужденно. – Почему я тебя не могу потискать?

— Потому что я – мираж, – совершенно серьезно отвечала она, отчего я еще больше заводился.

— Не болтай глупости! Ты настолько реальна, что он у меня… он… и не опускается.

Она откровенно смеялась мне в лицо и упрямо не желала отдаваться. Домой мы вернулись с трудом. Я был никакой. Исколотый татуировками, обкуренный и в жопу пьяный. Я в который раз протянул к Анюте руку – и она вновь прошла сквозь нее, как будто передо мной было не самое привлекательное на свете женское тело, а бестелесное облако, неведомо как сошедшее ко мне с небес.

— Издеваешься надо мной, да? – захныкал я как маленький.

— Ложись спать. Завтра у тебя будет тяжелый день, – с заботливой строгостью, словно мама, сказала она. – Надеюсь, после того что я с тобой сделала, они тебя не узнают и не тронут.

Анюта пошла в душ, а я застыл как истукан, не в силах взять в толк, что она сказала. Из ванной доносились шум воды и ее голос. Он звал меня к себе и одновременно отвергал.

— Да кто ж ты такая! – на миг протрезвел я. В коридоре стояли ее лук, колчан со стрелками и сумка с лямками вроде рюкзака. Я не удержался, запустил руку в сумку и сразу нашел его. Это был кристалл размером с флешку. Да у него и форма была такая же. Я покрутил перед глазами необычную находку и нечаянно уронил. Ударившись об пол, кристалл вдруг засветился и свет его обрел объем. С замершим дыханием я осторожно поднял удивительную вещицу.

Офигеть! На уровне моих глаз внезапно возник прозрачный куб, а в нем – четыре девушки и двое юношей. Они смотрели на меня такими взглядами, словно знали, кто я.

— Привет, прапрадед, – неожиданно сказала девушка постарше. – Не узнаешь нас?

— Нет, – огорошенный происходящим, признался я.

— Да ладно, – усмехнулся один из юношей. – Не может такого быть!

— А их ты точно должен помнить, – убежденно произнес второй парень. И тут в кубе появились четыре старушенции. Они улыбались мне загадочными улыбками, от которых защемило сердце.

— Ну, бабок мне еще не хватало, – поморщился я. И вдруг одна из старушек сказала: – Дед, ну что же ты? Как ты мог нас не узнать? Я – Настя, твоя старшая внучка.

— А я – Тая, – приняла эстафету вторая старушка.

— Я – Вера, – промолвила третья.

— А я – Рита, твоя младшая, – улыбнулась четвертая. И, показав на молодежь, добавила: – А это, дед, твои праправнуки.

— Оху… – едва не вырвалось у меня. В этот момент из ванной вышла Анюта и дала мне затрещину. Я снова уронил кристалл, и он тотчас погас.

— Что это было? – оторопел я, ничуть не обидевшись на нее за подзатыльник.

— Не придуривайся! – скривилась она. – Будто ты не понял.

— Неужели это возможно? – способность мыслить возвращалась ко мне, как боль к больному после анестезии. – Я что, и вправду видел сейчас своих любимых внучек?! Как они постарели… А праправнуки? Боже, как они прекрасны!

Я поднял с пола необыкновенный кристалл, молча протянул Анюте.

— Это их послание из будущего, – пояснила она. – Я хотела показать его тебе позже, а ты, как вор, залез в мою сумку.

— Да кто ты, черт тебя побери?!

— Антаверита – робот-голограмма. Твои внучки прислали меня к тебе, чтоб я защищала тебя. Но ты, дурак, раньше времени активировал кристалл, и теперь мне придется покинуть тебя раньше срока.

Ночью Анюта исчезла, а под утро в город вошли оккупанты. Я был одним из первых, к кому они вломились в дом. Вражеские солдаты повалили меня на пол, а офицер презрительно плюнул мне в лицо и наорал на своих вояк:

— Идиоты, кого вы взяли?! Я приказал арестовать негодяя, который писал про нас мерзкую правду, а вы схватили пьяницу и наркомана. Посмотрите на его наколки – он же конченный подонок!

Тем не менее, меня повели на расстрел с полусотней известных в городе художников, музыкантов, поэтов и актеров. Когда нас гнали показательным маршем по центральной улице, я увидел Анюту. Я даже не удивился, что она не бросила меня в беде: ведь ее прислали ко мне мои внучки. В тот момент вдруг пробили часы на колокольне центрального собора, и Антаверита вскинула лук и выпустила стрелу в часы…

…Наша семья вновь была в сборе: я, жена, дети, их супруги и внучки. Внучки были еще маленькими: старшей было одиннадцать, а самой младшей чуть больше годика. За окном не звучали сигналы воздушной тревоги, во всех комнатах горел свет, гремел телевизор, и все улыбались друг другу безмятежно и доверчиво, как до войны. Жена поставила на стол торт, я собрался было сказать речь, но тут старшая внучка протянула мне всамделишный лук и попросила:

— Дед, сочини про него сказку.

— Прямо сейчас? – удивился я.

— Да, – кивнула вторая внучки. – И чтоб героиню звали…

— Не надо, не говори, – догадался я. Но на всякий случай спросил: – И как должна закончиться сказка?

— Хорошо, – ответила третья внучка. А четвертая просто кивнула.

Я стал на ходу придумывать историю и наблюдал за женой, детьми и внучками. Они слушали и улыбались, забыв про торт. Я не знал, сколько продлится это чудесное видение, поэтому спешил насладиться им, смакуя каждый миг, каждый звук, каждый взгляд, каждый жест, каждый…


09 – 12.10.23.


Дуэль


Я заметил: все соседи в подъезде моего дома живут парами. Муж с женой. Жена с мужем. Да и большинство моих знакомых воинов умудряются воевать тоже парами: Макс с Ксенией, Харитон с Асей. Неважно, кто эти солдаты – люди или роботы. Между ними есть какая-то гравитация, которая притягивает их друг к дружке, наполняет смыслом жизнь, поддерживает их в трудную минуту и помогает оставаться самим собой.

Одной из таких пар были, как я уже сказал, Харитон и Ася, получеловек и робот. Во время войны не обращаешь внимания на природу того, с кем сводит жизнь и кого отбирает смерть. На многие вещи закрываешь глаза, прощаешь и воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся. А вот любовь выцепляешь сразу. Как золотую крошку на дне мутной реки. Харитон и Ася, безусловно, любили друг друга. Они оба были на фронте, воевали на одном из самых горячих участков, как вдруг приехали в город. Харитон позвонил мне, отказался от моего обеда, взамен пригласил в ресторан. Войдя в зал, я сразу же отыскал Харитона. Я был шокирован: рядом с ним сидела незнакомая женщина. Заметив меня, она приветливо мне улыбнулась, а я не удержался от грубости в адрес Харитона.

— Что за х»йня?! Ты променял Асю на какую-то шлюху!

Харитон промолчал, а незнакомка, все так же улыбаясь, сказала мне как отрезала:

— Не пи*ди! Садись давай и ешь! Солянка остывает, а водка греется.

На меня напал еще больший столбняк. Неудивительно, ведь новая баба Харитона разговаривала голосом Аси. Я выпил подряд три рюмки водки и, не притронувшись к солянке, выслушал необыкновенную, невозможную, невыносимую историю, которую мне, перебивая друг друга, рассказали Харитон и его новая женщина, говорившая голосом старой возлюбленной…

На передовой был ад. Враг, словно гной из прорвавшегося нарыва, лез из всех щелей. Сперва наносил удары артиллерией, авиацией, беспилотниками и минометами, потом шел на штурм наших позиций. Командование полка, в который прибыли Харитон с Асей, поставило срочную задачу перед ротой аэроразведки отыскать местоположение огневых точек противника. К этой роте и причислили двух неразлучных боевых побратимов – Харитона и Асю, на гражданке бесконечно влюбленную друг в друга пару. Командир роты с позывным «Янык» и большая часть бойцов с неприязнью и недоверием отнеслись к новеньким.

— Держитесь подальше от дронов! – жестко приказал Янык.

— Это почему же? – не сдержавшись, огрызнулся Харитон.

— По кочану! – вспылил командир. – Ты себя-то видел со стороны? Конченый инвалид! В военкоматах совсем сдурели, присылают воевать, х*й знает кого!

— Харитон – опытный боец. Он всем вашим подопечным фору даст! – заступилась за любимого Ася.

— А ты вообще заткнись, железяка хренова! – еще больше взъярился Янык. – Вы, роботы, вечно все портите. На рожон лезете, вас в плен пачками берут, и при первой же пытке вы сдаете пидорам все наши позиции.

— Это неправда! – опешила Ася. От негодования ее голос задрожал как живой. – Я не такая.

— Она не такая, – подтвердил Харитон. Затем, резко приблизившись к комроты, схватил его за горло левым ножным протезом.

— Послушай, Кутузов! – зашипел Харитон. – Да, я инвалид. Да, я кусок дерьма в виде этих протезов. Но запомни раз и навсегда – ты можешь оскорблять меня сколько угодно, но не смей даже упоминать ее имя. Иначе я тебя, сука, придушу и не поморщусь!

Янык оказался не последним подонком – не стал стучать на новеньких и в штрафбат не послал. А отправил обоих на кухню, чтоб стряпали хавчик побратимам.

Харитона с Асей такое положение вещей, конечно, не устроило. Рядом с полевой кухней находилась свалка. Пробитые каски и бронежилеты, пустые гильзы от снарядов, ящики, доски, окровавленные бинты, искореженные судьбы и, словно опавшие листья, чьи-то пропавшие жизни. В этой свалке Харитон нашел поломанный дрон-камикадзе, работавший по технологии FPV, позволявший оператору квадрокоптера в режиме реального времени видеть то, что видел дрон.

Два из четырех моторов сгорели, а самое главное, было разбито всевидящее око дрона – его камера. Ася была солдатом, ей так надоело торчать возле плиты, что она тотчас нашла выход из ситуации – вынула один свой глаз и отдала возлюбленному.

— Теперь он твой.

Харитон сразу смекнул, к чему клонит его девушка. От солдата Харитона, до войны спортивного, накаченного парня, остались лишь ножные протезы, которые одновременно были руками (на одну ногу парень опирался, другой обнимал любимую) и таз, в который врачи имплантировали речевой аппарат и что-то вроде пары глаз. Отныне у Харитона появилось третье око. Между ним и Асей, хозяйкой этого ока, поддерживалась интернет-связь. Благодаря ей девушка-робот могла видеть то, что попадало в поле зрения Харитона. Он примотал к себе два целых мотора, украл у побратимов с десяток гранат, захватил с собой несколько рожков с патронами, обнял Асю и полетел на свое первое задание. При этом даже не намекнул о нем комроты.

Ася так увлеклась полетом суженого, что напрочь забыла про ужин. Поэтому вечером побратимы пришли к пустому столу. Янык был в ярости.

— Где твой гребаный инвалид?! – гремел он. – Небось сбежал в сытый тыл.

Ася сперва ничего не ответила. Она попросила у одного из бойцов очки, с помощью которых он наблюдал за полетом квадрокоптера, протянула их Яныку, а затем подключила их к своему глазу-камере, установленному у Харитона.

— Что там? – поморщился комроты. – Дезертир? Нахер он мне нужен!

— Да вы посмотрите.

— Ладно, – Янык нехотя надел очки и тут же воскликнул: – Ну терминатор жжет!

Харитон и вправду жег. Он делал то, на что неспособен был обычный дрон – находил цель, залетал под защитную сетку, не получалось залететь – заползал в укрытие, забрасывал вражеских солдат гранатами, расстреливал их, перерезал им глотки, взрывал технику и летел дальше.

Харитон вернулся в расположение роты только к полночи. Уставший, иссеченный осколками и на одном моторе. Янык ждал его и сразу пригласил в свой блиндаж. Предложил коньяка.

— Я же инвалид, не пью.

— Ладно, не обижайся. Я видел сегодня тебя в бою. Ты круче любого дрона!

Помолчав, продолжил уже серьезным тоном:

— Мы получили партию новейших квадрокоптеров.

— Камикадзе? – уточнил Харитон.

— Нет, это разведчики-убийцы. Но не простые – вооружены лазерными излучателями. Поможешь освоить?

— Попытаюсь.

Утром Харитон, Ася, Янык и еще трое операторов принялись изучать новые квадрокоптеры. Ближе к полудню отправили три дрона в полет, а в час дня состоялся их первый бой с противником.

Поначалу все шло обыденно. Дроны пересекли линию фронта и незамеченными углубились не территорию врага. Комроты и Харитон наблюдали за полетом квадрокоптеров на мониторе пульта управления, а Асе он был ни к чему. Она забрала у возлюбленного свой глаз-камеру и тайком приделала его к одному из новых дронов. Немного погодя квадрокоптеры без особых трудностей вычислили цель – самоходную артиллерийскую установку какой-то новой, еще не испытанной врагом модификации.

— Огонь! – коротко скомандовал Янык операторам, и в следующий миг дроны выпустили по САУ лазерные лучи. Однако не успели лучи достигнуть цели, как она внезапно покрылась слоем блестящего светоотражающего материала.

— Зеркальный панцирь! – убежденно заявила Ася. Она была на шаг впереди Харитона в своих познаниях военных технологий, а комроты и половину не знал того, что было ведомо неугомонной, настырной, любознательной Асе. Лучи отразились от зеркального панциря САУ и мигом вернулись к дронам. На них тоже возникли зеркальные панцири. Причем без всякой на то команды операторов: они с изумлением таращились в свои очки на квадрокоптеры, которые вдруг сами повели дальше бой.

— Нет, это не материальные панцири, – присмотревшись, сообщила Ася, – а программы-симуляторы.

Янык хотел было что-то спросить, но девушка-робот жестом остановила его. А затем озабоченно проговорила:

— Смотрите. Дуэль!

И вправду между тремя дронами и САУ возник поединок, необыкновенный, завораживающий и ужасающий своей фантастической жестокостью. Дроны отразили лазерные лучи, посланные в них самоходной установкой, точнее, специальной программой, имитирующей зеркальный панцирь, – а САУ тотчас перенаправил излучение лазера назад. Между квадрокоптерами и наземной целью врага начался лазерный пинг-понг. С каждым новым отражением мощность лазерных лучей возрастала. Наконец один из дронов вспыхнул как свеча и мгновенно сгорел прямо в воздухе.

— Не выдержал, бедолага, – сокрушенно отозвался о нем, как о живом, командир роты аэроразведки.

— А все потому, что у него оказалась слабая программа-симулятор, – беспристрастно констатировала Ася.

— Выходит, у врага зеркальный щит мощнее нашего, – угрюмо произнес Янык.

— Еще рано делать выводы. Поглядим.

Ждать долго не пришлось – минуты через четыре САУ спалила отраженным лазером и второй дрон.

— Бл*ть! – выругался комроты и скомандовал: – Возвращай дрон на базу! Пока он цел.

— Не могу, – обескураженный происходящим, растерянно отозвался оператор последнего целого дрона. – Он не слушается моих команд.

Дуэль странная, невообразимая продолжалась.

— Есть! – неожиданно возбужденно вскрикнул Харитон.

— Чему ты радуешься, мудило?! – вскипел на него Янык.

— Я вычисли координаты того подонка, кто управляет зеркальным щитом САУ.

— Да ну! – напрягся комроты и инстинктивно принял позу хищника, готового наброситься на жертву. – Ты можешь найти этого ублюдка?

— Да. Он на нашей территории. Более того, в поселке, возле которого расположилась наша рота.

— Ну, парень, – уставился на солдата комроты таким взглядом, словно собирался прожечь его насквозь, – ты знаешь, что делать.

Отыскать нужный дом не составило труда. Харитон и Ася ворвались в квартиру негодяя… и стали как вкопанные. Мерзавцем, управлявшим программой, что сожгла дотла два наших дрона, оказался мальчишка. Очкарик, кто ж еще. Лет двенадцати. Но главное – в инвалидной коляске. Он ничуть не испугался внезапного появления двух солдат. Не покраснел, не побледнел, а спокойным, достаточно твердым голосом объяснил:

— Мне нужны были деньги на лекарства. Не для себя. Для нее.

Мальчик показал на кровать. На ней лежала еще молодая женщина.

— Кто она? – угрожающе поднял один ножной протез Харитон.

— Мама.

Харитон осекся, а Ася, вздохнув, спрятала пистолет за пояс.

— Что с твоей мамой?

— Врачи называют это синдромом «Ускользающая красота».

Женщина умирала и прямо на глазах, в режиме онлайн, вместе с жизнью утрачивала черты невероятной красоты.

— Ты знаешь, как это остановить? – не то спросила, не то велела Ася.

— Да, но это нельзя делать, – обреченно произнес мальчик. – Иначе случится катастрофа. Вся отраженная самоходной установкой энергия устремится сюда.

— Плевать! – стукнул протезом об пол Харитон. – Действуй!

— Но… – засомневался мальчик.

— Действуй, я сказал! – рявкнул солдат, а Ася снова вынула пистолет и молча приставила его к голове женщины. Впервые, наверное, побелев, мальчик нажал несколько клавиш на клавиатуре, с опаской отпрянул на коляске от компьютера, но далеко отъехать не успел. Уже спустя миг из экрана ударил мощный лазерный луч, посланный САУ в последний, целый, дрон – и в то же мгновенье Ася в диком, длинном, отчаянном прыжке закрыла собой мальца. И беспомощно рухнула наземь.

— Расплавилась батарея. Я буду жить, пока она не разрядится, – девушка-робот сама себе установила диагноз.

— Возьмите мое тело, – вдруг едва слышно сказала женщина. И, стараясь быть твердой, добавила: – Ваша бесстрашная душа и мое тело – прекрасная формула жизни!

— Мама у меня физик, – глухо пояснил мальчик.

— Только поклянитесь, что не бросите моего сына, – все так же твердо потребовала женщина.

— Ему придется отбыть наказание, – вздохнул Харитон.

— Но после всего… когда он отсидит, покается и искупит вину, прошу вас, станьте ему новой матерью, а вы – отцом!

— Хорошо, – сразу согласилась Ася и решительно шагнула к кровати.

С пересадкой души в новое тело проблем не возникло. Ведь женщина оказалась симбиози – наполовину человеком, наполовину роботом. При том физиком-роботом.

…Харитон с Асей уже несколько минут молчали, а я все переваривал в уме услышанное. Наконец спросил:

— А малец-то где? Вы сдержали слово?

— Пошли, – просто ответила Ася. Она подвела меня к окну ресторана. Снаружи был солнечный день, а на крыльце стояла инвалидная коляска. В ней сидел мальчик и, запрокинув голову, подставлял солнцу свое бледное, осунувшееся лицо. По его виду было видно, что малец ничего не боится в этой жизни. Ни тюрьмы, ни смерти, ни сжигающих дотла лазерных лучей.


16 – 19.10.23.


Блокчейн


Ева находилась на реабилитации после тяжелого ранения. Вместе с сыном ей отвели комнату в коммуналке, которые вдруг стали популярны в городе ввиду несметного количества временно перемещенных лиц и нехватки жилья. Неприятельские войска продолжали обстреливать город, целенаправленно метя в жилые кварталы.

Комната оказалась тесной, неуютной, но Еву это ничуть не расстроило. Она была нетребовательна к быту и с нетерпением ждала момента, когда с лечением будет покончено и она, пристроив сына в интернат, сможет наконец вернуться на фронт. Мальчик знал о планах матери, но, закусив губу, делал вид, что они его не касаются. Он возненавидел коммуналку, презирал ее жильцов и, как и мать, мечтал поскорей съехать из холодной неприветливой комнаты.

С утра до вечера Каин пропадал на мусорках. Поначалу Еве казалось, что ее сын что-то настойчиво ищет, но когда робот-мать увидела, как он тщательно сортирует мусор, раскладывая его по разным контейнерам, она решила, что он захотел заработать. Местные власти всячески поощряли тех, кто не бросал в один и тот же контейнер не связанные между собой грехи и проступки, но горожанам было наплевать на подачки властей. Люди продолжали упрямо швырять в мусорные ящики все подряд: свои добродетели и пороки вместе с пищевыми отходами, пластиком, картоном, битым стеклом, ржавым железом, использованными гигиеническими прокладками и последними, несбывшимися надеждами на светлое будущее.

Особенно бесчинствовали дети. Для них не было ничего святого, и мусор они ставили в один ряд с ладаном и миро, которые безбожно воровали в соседней церкви. Это ужасно бесило Каина, доводило его до исступления и лишало сострадания. Он без жалости, одним неуловимым касанием, умерщвлял уличных детей, нарушавших мусорный порядок, извлекал из мертвых тел еще теплые души, вкладывал их в чужие плоти, затем воскрешал и, презрительно сплюнув под ноги, отпускал, как слепых, беспомощных цуценят, на все четыре стороны. При этом Каин неизменно приговаривал: «Сколько раз я просил своего брата не смешивать плевелы и зерна, но Авель ни разу не послушал меня. За что и поплатился!»

Однажды Каин принес домой старый щербатый глиняный кувшин.

— От него воняет, – поморщилась Ева. – Немедленно отнеси эту дрянь на мусорку!

— Я туда больше не пойду, – твердо заявил мальчик.

— Почему? – удивленно подняла бровь его мать.

— Я нашел то, что хотел найти.

— Вот как! – Ева поняла, что предчувствие ее не обмануло. – Тогда хоть вымой кувшин. От него и впрямь дурно пахнет.

Она смилостивилась и потрепала сына по волосам цвета теплой осени.

— Это не кувшин, – скинув ее руку, снисходительно ухмыльнулся мальчик. – Не кофейник и не лампа Аладдина. Это – блокчейн.

— Чего?! – опешила Ева. Каин откровенно проигнорировал вопрос матери и властно потребовал от нее, словно был ее господином: – Сейчас же отведи меня к своему приятелю! Тому странному типу, который принял меня за ребенка Розмари.

Ева почувствовала себя кроликом перед удавом. Она беспрекословно подчинилась воле своего сына и сделала, как он велел. Так они оказались в моем доме. С их приходом в воздухе запахло серой, а шерсть на моих кошках стала дыбом и заискрилась, точно бенгальские огни.

Я вручил Еве букет из розовых хризантем, которые нарвал под своим окном, но Каин глянул на цветы с такой враждебной, недетской ревностью, что цветы тут же завяли.

— Зачем вы пожаловали, если ты не рад мне? – обиделся я.

— Есть вещи важнее чувств, важнее симпатии и неприязни, – по-взрослому ответил мальчик.

— И что же, например?

— Вот это.

Каин протянул мне мусорную находку. Я с любопытством поднес ее к глазам. Это был старый глиняный сосуд, испещренный неведомыми письменами, символами былой власти, давно обратившейся в прах, трещинами забвения, следами нераскрытых преступлений, иероглифами признаний в любви и царапинами раскаяния.

— Какой необычный артефакт! – изумленно пробормотал я. – Похож на летопись человечества.

— Нет, – покрутил головой мальчик. – Это – древний, возможно, первый на земле блокчейн.

— Не может такого быть! – недоверчиво отозвался я. – Насколько мне известно, блокчейн подразумевает распределение хранения данных в нескольких устройствах или узлах, образующих некую единую цепь. Таким образом достигается децентрализация – главное достоинство блокчейна. Ты отыскал один узел. Где остальные?

— Их нет, – с нескрываемой издевкой ответил Каин. Затем спросил, глядя на меня исподлобья: – Тебе знакомо понятие «язычники»?

— Конечно. Это наши далекие предки. Они поклонялись различным божествам, олицетворявшим собой разные стихии природы. Потом эти божества заменили одним-единственным Богом.

— Верно. До единого Бога существовал Пантеон богов. Но на самом деле они никак не были связаны с ветром, землей, водой и огнем. Это чепуха, выдуманная для отвода глаз историков и ученых. Пантеон был первым блокчейном, в котором информация распределялась между различными божествами. Причем у каждого из них имелись копии данных, хранившихся у остальных участников Пантеона.

— Впервые о таком слышу! – ошеломленный откровением мальчика, признался я. – И что же за информация хранилась в Пантеоне-блокчейне?

— Время, – каким-то чересчур обыденным, даже скучным голосом сообщил Каин.

— Что?! – оцепенел я.

— Да, время, – снисходительно повторил сын Евы. – Прошлое, настоящее и будущее.

— И что, с помощью этого блокчейна, – я с опаской коснулся удивительной находки, – можно путешествовать во времени?

— Скорее, видеть его и изменять.

— Не понимаю.

— Разумеется, простому смертному это не по силам понять, – презрительно усмехнулся Каин.

— Сынок, ты бы, вместо того чтоб обижать и оскорблять моего друга, лучше попытался бы объяснить, – с укором сказала Ева.

— Ладно, – нехотя согласился мальчик-вундеркинд. – Начну с того, что вы, люди, очень узко и примитивно трактуете время. Вы свели его к секундам, минутам и часам – тому, что способны понять, глядя на циферблаты часов. В действительности время – это объемная матрица, по одной оси которой находится пространство, по другой – события, а по третьей…

— Само время! – не выдержав овладевшего мною волнения, перебил я.

— Нет. На третьей оси координат учитывается качество времени.

Каин уставился на меня испытующим взглядом.

— Признайся, в твоей жизни случались дни, которые ты считаешь прожитыми напрасно? И наоборот, часы и даже минуты, вобравшие в себя маленькие, но такие яркие, емкие и цельные жизни?

— Да, – дрожа от возбуждения, признался я.

— Вот тебе иллюстрация качества времени.

— Сынок, и что же боги делали с блокчейном? – спокойным, отстраненным тоном спросила Ева. Этот голос выдавал в ней не человека, а робота.

— Они корректировали жизнь людей. Направляли ее. Вдыхали в нее огонь желаний и страстей. Создавали цивилизации, способствовали их развитию или, напротив, убедившись в нецелесообразности их дальнейшего существования, уничтожали.

— Хм, а что случилось потом? Куда делся Пантеон? – спросил я. – Кого не устроил децентрализованный блокчейн?

— Я не могу ответить на твой вопрос, – на этот раз совершенно серьезно, без иронии, ответил мальчик.

— Не хочешь или боишься?

— Нет, просто не знаю, – пожал детскими плечами Каин. – Возможно, между богами-узлами возник конфликт, соревнование или конкуренция, и это негативно отразилось на развитии человечества. Доподлинно известно лишь то, что появился Некто, Кто однажды прибрал к своим рукам Пантеон, подчинил узлы своей воле, лишил их былого могущества и в корне изменил механизм работы блокчейна.

— Что это значит? – продолжал упрямо допытываться я.

— С той поры, как был ликвидирован Пантеон, время стали зашифровывать, чтоб оно стало недоступно для простых смертных, а ключи от шифра передали хранителю.

— Кто он? – спросил я, но Каин проигнорировал мой вопрос и продолжил рассказ менторским, высокомерным тоном:

— Однако периодически находились люди, дерзкие и непокорные, которые желали изменить ход истории и повернуть время вспять. Эти смельчаки жертвовали богатствами и жизнями своих близких, чтоб раздобыть блокчейн и исполнить свою безумную мечту. Но теперь они имели дело не с Пантеоном, с которым было несложно договориться, принеся в жертву божествам кровь животного или человека. Отныне запрос об изменении времени стали рассматривать валидаторы, доверенные лица нового и единственного владельца блокчейна – Его.

— Вообще-то валидатор – это устройство или компьютерная программа, предназначенная для проверки электронного документа, – скептически заметил я. – О каких валидаторах ты говоришь?

Я думал Каин по обыкновению пропустит мой вопрос мимо ушей, но мальчик вдруг снизошел ко мне.

— Вы, люди, называете их апостолами. Их двенадцать.

— Неужели? – искренне удивился я. – Выходит, блокчейном владеет…

— Он! – жестко перебил Каин. – Ты слушаешь меня невнимательно. Одного из апостолов Он назначил хранителем ключей.

— Кажется, я знаю, как его зовут, – подала голос Ева. – Это Петр, да?

— Постойте, но у Петра ключи от ворот в рай. Причем тут время? – недоверчиво отозвался я.

— Ты – невежда и наивен как дитя, – поморщился Каин. Внезапно его взгляд запылал и обдал меня жаром, исполненным неземной, нечеловеческой силы. – А что, по-твоему, рай? Скажи! Не знаешь? Рай – не какой-то там запущенный сад, в котором бесцельно бродят первочеловеки, гниют переспелые плоды и давно не кошена трава. Рай, чтоб ты знал, это не место, а время. А тот, кто способен управлять временем, – истинный господин всех народов!

— Звучит чересчур пафосно, – усмехнулся я, решив поставить на место мальчишку, возомнившего о себе черт знает что. Я ткнул пальцем в кувшин. – Лучше расскажи, как эта штука работает.

— А ты что, такой тупой, что до сих пор не понял? – злобно прищурился в ответ Каин. – Ладно, смотри и мотай на свой жалкий ус, неуч и недотепа!

Мальчик взял в одну руку кувшин, пальцами второй руки провел по каким-то письменам – сосуд тотчас засветился.

— Ух ни хрена себе! – восхищенно воскликнул я.

— Только что я активировал блокчейн, – заявил Каин. Затем, поглядев по очереди на меня и Еву, велел: – Теперь вы должны создать цепь. Возьмитесь за руки, словно вы собрались водить хоровод.

— Так вот для чего ты заставил меня приехать к моему другу! – тотчас догадалась Ева. – Тебе нужен был третий узел.

Прежде чем взять мать и меня за руку, Каин поднес к нашим глазам сосуд.

— Видите эту картинку? Как вы думаете, что это?

— Лес, – ответила Ева.

— Ливень, – предположил я.

— Нет. Это шкала времени. Вот здесь, – Каин с нескрываемым воодушевлением провел по щербатой поверхности необыкновенного кувшина, – столетия до нашей эры, тут – ранние, здесь средние века, потом эпоха Возрождения, XVIII, XIX, XX века, а это уже наше, третье, тысячелетие. Ветки на деревьях времени – десятилетия. Понятно?

Мальчик обвел нас с Евой строгим учительским взглядом.

— Да, – дружно кивнули мы, словно и впрямь были его учениками.

— Окей. Теперь необходимо выбрать нужную метку и надавить на нее. Это и станет командой для создания транзакции – запроса об изменении времени. Дежурные валидаторы рассмотрят запрос и, если у них не будет возражений, передадут его хранителю, а он своим ключом расшифрует время, сделает его доступным для нашего запроса.

— Так просто? – не поверил я.

— Конечно, – усмехнулся мне в лицо Каин. – Все сложности на земле от вас, людей. Вместо того чтоб жить и наслаждаться жизнью, вы только и делаете, что создаете проблемы… Ладно, с вами хорошо, но я хочу увидеть своих настоящих родителей. Возьмите меня за предплечья, чтобы образовалась цепь.

Мы с Евой беспрекословно повиновались. Мальчик принялся пристально рассматривать сосуд.

— Где же тут начало истории человечества?

— Постой, а почему ты не спросил, о каком времени мечтает эта женщина? – заподозрив неладное, я показал на Еву.

— Она – робот, ей время ни к чему, – не отрывая взгляда от блокчейна, грубо отрезал Каин.

— Зато я человек! – вспылил я. – И я хочу вернуться в определенный момент времени!

— Зачем? – обдал меня ледяным взглядом противный заумный мальчишка.

— Чтоб изменить ход истории. Предотвратить эту проклятую войну и спасти человечество.

— Зачем?! – жестко повторил он. – Вы, люди, не заслуживает того, чтоб жить.

— Не тебе решать, пацан! – вконец вышел из себя я и набросился на мальчишку. К моему удивлению, у него оказалась недюжинная сила. Он дрался как взрослый мужик. Робот-женщина попыталась нас разнять – безуспешно. Тогда в каком-то неизъяснимом порыве Ева схватила блокчейн и швырнула его на пол – и сосуд, разбившись, разлетелся на множество глиняных черепков.

— Это конец! – Каин схватился за голову. – Мама, что ты наделала?! Это – катастрофа! Как же я теперь обращусь к Нему?! Как расскажу правду о моем брате, Его внуке?

Он разревелся как ребенок. Да он и был таковым. Ева прижала сына к пластмассовой груди, в которой билось, без сомнений, живое, любящее сердце. Она погладила Каина по голове и поцеловала его непокорную макушку.

— Ну что же ты так раскис, сынок? Есть еще молитва. Она верней и правдивей любой транзакции в блокчейне. Молись, и Он услышит тебя.

— Но ты не учила меня молиться, – всхлипывая, ответил мальчик.

— Не беда. Учиться никогда не поздно. А учиться молиться можно всю жизнь.

Каин затих, опустил голову, слился с матерью и заснул на ее груди, согретый ее спокойным, мирным, любящим теплом. Она легко, словно пушинку, подняла сына, отнесла в комнату, в которой жили детские игрушки и воспоминания о моих внучках, и уложила на диван. А затем сама прилегла рядом – вытянулась вдоль Каина, готовая в любую минуту дать отпор каждому, кто осмелится посягнуть на его бесценную жизнь. К моему удивлению, у меня тоже стали слипаться глаза, я стал беспрестанно зевать, наконец не выдержал и лег в соседней комнате. Незаметно для себя я задремал.

Сначала мне приснился святой Петр. На его поясе висели ключи – обычные железные, не криптографические. Петр поманил меня к себе, подвел к воротам и, схватив меня за плечи, буквально заставил заглянуть в замочную скважину. На той стороне ворот рос сад. Роскошный, густой, щедро залитый солнцем зеленый сад. Где-то поблизости поскрипывали качели. Я разглядел их среди ветвей неземных по красоте деревьев и даже заметил лицо мальчика, раскачивавшего качели. Его лицо показалось мне знакомым.

Потом, как наяву, я увидел сны Каина и Евы. Каину приснился Авель. Он улыбался брату и не держал на него обиду. Еве привиделись все ее мужчины. Она мучилась, страдала, никак не могла выбрать одного, чтоб, обратив время вспять, вернуть возлюбленного из небытия. А ко мне во сне явилась беременная мною мама. В ее животе был зародыш не ребенка, а времени – всей моей предстоящей непутевой, оголтелой жизни, в которой если и было что стоящего, так это одна любовь.

В тот же день Ева с Каином уехали. Я собрал с пола осколки глиняного блокчейна и склеил из них сосуд. Вышла обычная с виду ваза. Я опустил в нее мертвые хризантемы – и они неожиданно воскресли! Так я случайно выяснил, что в бывшем блокчейне оживают засохшие букеты цветов, завядшие кисти винограда, а брошенный на дно вазы пепел писем о любви претворяется в клочки животворящей бумаги. Из них я принялся склеивать письма и отсылать адресатам. Так я одновременно стал валидатором и хранителем чужих судеб. Жизнь моя обрела новый, неожиданный смысл, и я ни разу не укорил в этом Каина, сына Евы.


10 – 14.11.23.


Конченый Нарик


Он косил от войны, хотя никуда не валил из страны.

О Нарике мне рассказал Макс, парень Ксении. Оба были роботами-солдатами, умели хранить тайну, а слезы слабости обращать в цифровую мочу. Но когда речь зашла о Нарике, Ксения обматерила меня, потому что я жив, а Нарик нет, а Макс позвал меня в бар, где, опьянев от стакана чистой воды, рассказал дикую, жуткую, суматошную, жалостливую, светлую историю о Нарике, которого ненавидели люди, но любил Бог.

Нарик кололся, глотал колеса, курил травку, играл на гитаре и не замечал войну. У него были длинные волосы, в которых запутались, переплелись судьбы сотен его песен, бородка Дон Кихота и взгляд машиниста поезда, давно сошедшего с рельсов. Он говорил:

— Мир – это войлок Господа, из которого дьявол шьет людям шинели.

Из повесток в военкомат Нарик складывал самолетики, запускал их в открытое окно психушки, где частенько ночевал, и говорил, что один из этих самолетиков непременно прилетит к Богу, уколет Его в сердце, и тогда Он наконец разглядит Свою паству в океане крови и осушит тот океан.

А еще Нарик добавлял:

— Ковчег для тех, кто не умеет договариваться о мире. Поэтому им суждено умирать в одиночестве, блуждая в океане забвения.

Смеха ради или из-за любви-ненависти к Нарику его похитили, привезли на фронт, хотели напоить кровью, но он не стал пить.

— Бог – мой медиатор, – сказал Нарик, – гитара – Матерь Божья, а струны – ангелы, у которых если и есть что плотского, так это их голоса.

Он поднялся на бруствер окопа, посмотрел вдаль и заиграл. Бой вспыхнул с новой, невиданной силой! Наши наступали и отступали, и застилали холодную осеннюю землю горячими телами. «А те, сучьи дети, тоже не дрочили почем зря», – промолвил Макс и, захмелев вконец от родниковой воды, уткнулся лицом в стол.

Вооруженные люди с двух сторон еб*шили друг друга, не моргнув глазом, не екнув сердцем, не расстегнула ширинки. Убить стало проще и доступней, чем протянуть незнакомцу руку, позвонить домой, выпить кофе из кофемашины или поставить свечу святому, имя которого выветрилось из памяти. Смерть стала солью, без которой люди утратили вкус к жизни.

А Нарик играл себе и тащился от своей игры.

И тогда пидарский майор Петров швырнул на нашу позицию отсеченную осколком ногу своего капитана Филатова с запиской: «Фоменко, давай сегодня устроим перемирие? Уж больно хочется послушать вашего Нарика!»

Солнце село, наступила кромешная тьма. И все перестали стрелять. И стало тихо. Только больной музыкант, сидя на седом пригорке, перебирал жилы гитары, только песок шуршал на ресницах смерти, только кровь стыла и ветер лизал раны, и что-то оранжево-красное слепило глаза одним и гасло в зрачках других.

Нарик давно был мертв (умер он не от пули, а от передоза). В тот момент, когда остановилось его сердце, струны неожиданно лопнули, но его гитара еще какое-то время эхом разносилась по линии фронта. И было подло продолжать войну, и страшно было ее заканчивать.

Но вот настал новый день, привезли новые струны, но так, как Нарик, никто не умел играть. И тогда кто-то первый выстрелил.


17.11.23.


Стая


В разгар войны, давно утратившей смысл и вкус, как старая изжеванная жвачка, я решил сделать ремонт в своей хрущевской квартире. Я нанял двух рабочих, которые даже побелку разводили спиртом, а вместо обойного клея использовали холодец и аджику, затем снял комнату в доме, расположенном в спальном районе, и переехал во временное жилье вместе с сумкой с надписью «Амарилло» и двумя кошками, Бо и Фа. Окно комнаты выходило на пустырь, на котором сердобольные люди устроили приют для собак. Там происходила настоящая трагедия, и я стал невольным ее свидетелем.

Тиля не забрали из приюта. Тилем звали последнего пса, которого никто не захотел взять к себе в дом. Я был из числа этих людей. Пытался найти себе оправдание, мол, я не один, со мной две кошки, да и жилье мое временное, ненадежное. А в ту квартиру, где я затеял ремонт, кто знает, вернусь ли я когда-нибудь: грохот артиллерийской канонады становился все ближе, а стекла в окнах дрожали все жалостливей и обреченней.

Тем временем пес продолжал страдать – плакал как человек, выл как вдовец, не смирившийся с утратой возлюбленной, и вскоре отказался от пищи. Глядя на то, как он мучается, я проклял судьбу, по злой иронии которой я поселился рядом с приютом.

На моих глазах происходило переселение народов. В начале войны, когда люди ломанулись спасаться в «зеленые коридоры», животных бросали на улице, как разлюбленных супругов и неудобные воспоминания. Но вот однажды зверей собрали и поместили в приют. Зверям здесь было несладко. Приют существовал на подаяния и подачки не успевших или не пожелавших бежать горожан. Спустя время народ, не найдя себе места за границей, стал возвращаться в город и мало-помалу разбирать жильцов приюта. Не знаю, что побуждало людей делать это – раскаяние, совесть, стыд или нестерпимая, непреодолимая жажда любви, которую источал каждый четвероногий дружок в благодарность за домашние стены, тепло, регулярную миску с едой и прогулку с вновь обретенным хозяином.

В итоге из приюта забрали всех собак и собачек, остался один Тиль. В конце концов я принял решение: нужно спасать пса. Но я опоздал. Когда я пришел в приют, то успел заметить лишь кончик хвоста из окна пикапа, увозившего Тиля. За рулем сидел здоровенный жлоб, которому спасательной подушкой служил его необъятный живот. При виде здоровяка я стал как вкопанный. Я узнал его. Мужик жил в том же доме, что и я, только в соседнем подъезде: наши квартиры разделяла одна общая «берлинская» стена. Я был наслышан о нем: известный живодер и садист. Жена и сын его были такими же извергами: не любили рассветы, не ценили утреннюю росу, беспощадно топтали дневной покой, а над вечерней благодатью грубо насмехались, словно сердец у них не было и в помине.

И вот эти «эрзац» люди взяли из приюта Тиля. Они вовсю измывались над ним. Я видел в окно комнаты, как они обходились с псом. Гриша, глава семьи, шпынял его ногой. Клава, жена Гриши, кормила Тиля отравой и помоями, а младший член семейки, Борька, все норовил оторвать псу хвост. А хвост у Тиля, прямо сказать, был необычным: он мог вытягиваться, а затем преспокойно возвращаться на место, подобно шнуру пылесоса. Словом, семья Гриши сделала пса своей ежедневной мишенью. Но Тиль мужественно терпел все издевательства и побои. Его любовь к новым хозяевам зашкаливала: он обожал их с той искренней, блаженной страстью, при виде которой хочется виновато опустить глаза, пробормотать что-то невнятное себе под нос и долго, очень долго не смотреть в зеркало и не откликаться на свое имя.

Я даже подумал, не сумасшедший ли Тиль. Но однажды стал очевидцем одного происшествия, которое произвело на меня сильное впечатление и изменило отношение к странному псу. Началось с того, что в квартире, где обитала семья новых хозяев Тиля, случилась дикая потасовка. Напившись, Гриша взялся избивать Клаву, которую ревновал ко всем подряд, даже к бестелесному искусственному интеллекту. Борька было бросился защищать мать, но нарвался на кулак отца и отлетел в дальний угол комнаты. Зато Тиль не стал вмешиваться в хозяйские разборки – открыл передней лапой входную дверь и был таков.

На улице я и встретил пса. Я вышел во двор погулять с кошками и стал свидетелем новой любви Тиля с первого взгляда. Молодая дама в роскошном пальто и с вечно высокомерным, недовольным выражением лица снимала квартиру в одном из соседних домов. У дамы была гламурная болонка. И вот, ее хозяйка вывела свое кучерявое сокровище во двор. Девушке кто-то позвонил, она вставила в уши наушники, а в следующее мгновение безмозглая собачка провалилась в открытый канализационный люк, крышку от которого кто-то бросил рядом то ли не по досмотру, то ли следуя роковому провидению. В общем, болонка рухнула в мрачный колодец, ее хозяйка как ни в чем не бывало продолжала щебетать по телефону, я растерялся, не зная, что предпринять, а Тиль, мигом сориентировавшись, подбежал к люку, повернулся к нему задом и опустил вниз хвост. И тут я окончательно оцепенел. Потому что хвост Тиля неожиданно превратился в канат! Хвост рос до тех пор, пока не достал дна колодца. Болонка схватилась за хвост пса (слава Богу, ей хватило на это ума), и он за считанные мгновения вытянул собачку наверх. И, как и прежде в играх с Борькой, легко и непринужденно вернул хвосту его привычный размер и форму. Я не верил своим глазам: Тиль оказался не простым псом, а роботом. Киберпсом!

Но то, что привело меня в восторг, возмутило хозяйку болонки. С презрительным видом она грубо отогнала прочь Тиля, подхватила на руки свое недалекое косматое чадо и, задрав крупноватый утиный нос, важно замаршировала в сторону своего дома. А пес, понурив голову и обиженно вздрагивая хвостом, побрел к своему подъезду. По печальному, удрученному виду Тиля было видно, что он сдался, смирился с судьбой. Пес решил вернуться в свою сумасшедшую семейку. Да, им там понукали, били и издевались над ним. Но там Тиль не чувствовал себя одиноким, брошенным, никому не нужным.

Мне стало жаль Тиля. Полночи я не спал, ворочался, думал о нем, а перед тем как заснуть, принял твердое решение забрать себе пса. Если его тяжелый хозяин не согласится отдать мне Тиля, я готов был его выкупить. Эта мысль одновременно вдохновила и успокоила меня. Однако стоило мне только сомкнуть веки и задремать, как случился ракетный обстрел и одна из ракет угодила в наш дом. То, что произошло потом, кардинально изменило судьбу всех жильцов, которым посчастливилось выжить. По чьей-то странной, неизъяснимой воле этими жильцами оказались всего несколько человек, среди которых были хозяева Тиля и я, неисправимый кошатник.

Мы оказались под завалами дома, как под большим неподъемным бетонным одеялом. Стояла поздняя осень, снег каменными крошками срывался с ночных нелюдимых небес. Шальная ракета застала большинство жильцов дома в постели. Те, кто умерли сразу, молчали. Раненые оглашали окрест истошным воем и гаснувшей с каждой минутой мольбой о спасении. Остальные грубо матерились и проклинали тех, кто прошляпил ракету. Ну а о тех, кто ее выпустил, даже не вспомнили: лютая, глубинная, непрощающая ненависть к врагу иссушила сердца людей и лишила голоса их память.

Мне повезло: над моей головой потолочная плита, треснув пополам, образовала что-то вроде шалаша. Я лежал в нем тихо, стараясь не двигаться, прижав к себе двух кошек. А рядом раздавалось негромкое собачье урчанье. Я узнал в нем Тиля. Любопытство взяло верх над моей осторожностью. Я выполз из шалаша и вновь обмер, в этот раз от крайнего изумления. Да, то что я увидел, могло повергнуть в шок кого угодно. На груде камней сидел Тиль. Он отрывал от себя конечности и в буквальном смысле присобачивал их своему хозяину и членам его семьи. Вскоре от необыкновенного пса остались голова, туловище, хвост и одна лапа. Левая задняя. При этом пес держался молодцом. А те, с кем он поделился конечностями, стали вдруг похожи на монстров – наполовину на людей, наполовину на собак.

Я хотел было подойти к ним поближе, но шалаш, под которым остались мои кошки, начал вдруг оседать и рушиться. В следующий миг Тиль прыгнул ко мне и хвостом уперся в бетонные плиты. «Р-р-р!» – зарычал пес. Я метнулся внутрь шалаша, схватил кошек в охапку и ринулся назад. Уже когда я был на свободе, одна из плит рухнула и придавила мне ногу. Я орал благим матом, кошки рыдали, глядя на меня, а Тиль оторвал от себя последнюю лапу и отдал ее мне.

Так я тоже породнился с загадочным псом. Мы: Гриша, Клава, Борька и я – стали стаей. У нас не было другого выхода, а у моих кошек, вероятно, он был. После того случая, когда Тиль вживил в меня частицу собачьей плоти, Бо и Фа пропали. Бесследно и, казалось, уже безвозвратно.

Выжившим после того ракетного обстрела жильцам выделили временное жилье, а на нас, монстров, устроили охоту. Нас хотели убить. И если б не Тиль, который вскоре к нам присоединился, так бы, наверное, и случилось. Киберпес приделал себе вместо лап палки и отрезки труб и пришел к нам. Несмотря на внешнее уродство, Тиль вел себя с редким благородным достоинством.

— Ты – наш вожак! – едва глянув на пса, объявил его бывший хозяин.

— Я обижал тебя, Тиль, прости, – виновато пробормотал Борька. А Клава, всхлипывая по-бабьи, опустилась на колени перед псом и осторожно погладила его гордый хвост.

Мы были монстрами – безжалостными, беспощадными и неутомимыми. Спустя время наша стая подчинила себе весь город. Мы занимались разбоем. Правда объектами наших нападений были исключительно административные учреждения: мэрия, полиция, налоговая инспекция, пенсионный фонд, служба безопасности… Мы не могли простить их работникам, что нас отказались спасать. Более того, нас поставили вне закона, не оставив нам ни одного шанса быть прощеными и достойными маломальской человеческой любви и заботы. А теперь за это чиновники-недочеловеки расплачивались.

Однажды ночью наша стая встретила на своем пути болонку с ее взбалмошной, надменной хозяйкой. Бог его знает, что заставило девушку выйти из дома в такой поздний час. День выдался у нас тяжелым, мы совершили несколько дерзких налетов и разбоев, наказали тех, кто был виновен в наших грехах, и теперь, едва волоча ноги и лапы, направлялись к нашему разрушенному ракетой дому, в подвале которого устроили логово. Мы наверняка прошли бы молча мимо полуночной девушки и ее собачки, не задев их ни взглядом, ни рыком, ни когтем. Но тут с Тилем произошло непредвиденное. При виде знакомой болонки пес вдруг в мгновение ока отобрал у нас свои конечности, вернул их на место и стал самим собой.

При этом мы, как ни странно, не превратились в жалких калек: отняв свое, Тиль вернул нам наше. Мне до сих пор невдомек, каким образом киберпсу удалось воссоздать наши конечности, включая и мою раздавленную бетонной плитой ногу. Возможно, Тиль сумел активировать в нас потаенные точки регенерации органов и тканей. Эти точки, по мнению некоторых ученых, есть у каждого человека, а не только у ящерицы. Но мне почему-то хочется верить, что той ночью не обошлось без помощи высших сил, которым наконец надоело безучастно взирать на наши злоключения в увечья.

Как бы там ни было, мы вновь обрели свободу и целостность, дарованные нам родителями при нашем рождении. Однако Тилю больше не было дела до нас. Задрав хвост и хвастливо выпятив грудь, пес подвалил к гламурной собачке. «Любовь зла, полюбишь и…» – вспомнил я старую поговорку. Но у Тиля с болонкой вновь ничего не вышло. Глупая псинка испуганно взвизгнула и спряталась за спину хозяйки, а та, внезапно выхватив из сумочки пистолет, принялась палить по псу.

Неизвестно, что стало бы с псом, если б не его стая. Тиль отнял у нас свои конечности, но не лишил нас звериного норова и злости. Оскалив зубы, которые давно отвыкли от бургеров, пицц и суши, члены стаи накинулись на чванливую хозяйку болонки и наверняка растерзали б ее, если б не я.

— Эй, хватит крови! – сказал я. – Довольно разбоев и смертей.

Зарычав, стая повернула ко мне злобные пасти, но Тиль неожиданно поддержал меня. Махнув хвостом на тщедушное, беспомощное тельце нашей несостоявшейся жертвы, между ногами которой растекалась свежая лужа, пес примирительно гавкнул.

— Уходим, – мрачно буркнул Гриша, переведя лай Тиля на понятный всем язык. Стая подчинилась своему вожаку и вскоре растворилась в тревожном мраке ночи. А я остался. Девушка с болонкой, ни разу не оглянувшись в мою сторону, не поблагодарив меня даже кивком головы, исчезла в подъезде соседнего дома. Было далеко за полночь. Я стал зевать. Идти мне было некуда. Разве что к моим кошкам, организовавшим свою стаю.

Бо и Фа, как и ожидал, я нашел в своей хрущевской квартире. Ремонт в ней так и не был начат, а горе-работнички смылись. На двух старых диванах лежали мои кошки, а между диванами на полу разлегся Тиль. Стоило мне только войти в дом, как стая дружно подняла головы и уставилась на меня. То, что я прочел в их преданных, любящих взглядах, не нуждалось в переводе. Я тоже любил их троих бесконечно. Возможно, это был лучший миг моей жизни.


20 – 26.11.23.


Рождество


В двадцатых числах декабря, накануне Рождества, распугав голодных синиц, облепивших заснеженный куст сирени за окном, прилетел знакомый Шахед. Свет его бортовых огней был тревожен и жалок. Я сразу понял, что стряслось нечто из ряда вон выходящее, раз дрон, преодолев несколько сотен километров, внезапно нагрянул ко мне. Я отворил окно и вместе с терпким морозным воздухом впустил в дом нежданного гостя. Вздрагивая, будто от озноба, он сел на старом персидском ковре, и, будь у Шахеда руки-крылья, он непременно укрылся бы ковром – то ли чтобы согреться в нем, то ли чтоб спрятаться от преследовавшего его кошмара.

Положив руку на шершавый, нещадно обшарпанный, истерзанный ветром, точно наждаком, корпус БПЛА, я спросил:

— Что случилось, приятель?

В ответ беспилотник сильно вздрогнул, из одной его фары, которой он освещал себе путь, выступила капля прозрачной жидкости, похожая на слезу. Сорвавшись с корпуса, она плавно устремилась вниз. Отчего-то эта капля заворожила меня, я уставился на нее, не смея отвести взгляда. И вдруг словно кто скомандовал моей воле: я стремительно протянул вперед руку. В следующий миг капля-слеза обратилась в миниатюрную вещицу, благополучно упала на мою раскрытую ладонь, и я инстинктивно сжал ее в кулак. И только после этого дрон заговорил в моей голове – глухо, с трудом подбирая слова и едва сдерживаясь, чтоб не зарыдать от мучившего его горя.

— Ты помнишь моего сына? Шуни больше нет. Его схватила служба безопасности того государства, которому я отказался служить. Они хотели переманить Шуню на свою сторону, они безжалостно резали, плавили и плющили моего сына, но так и не добились от него согласия. Тогда они убили его. Среди агентов оказался новичок. Он сломался, глядя, как пытают моего сына. И он тайком оцифровал смерть моего дорогого шахедика. Файл со смертью Шуни записан на флешке, которую ты сейчас держишь.

Я разжал кулак – на ладони и вправду лежала флешка.

— Умоляю тебя, найди этот файл и оживи моего сына!

— Но я же не Бог! – хотел крикнуть я, застигнутый врасплох такой неожиданной просьбой, но вместо этого смиренно прошептал: – Постараюсь.

Я пошел в комнату, где на письменном столе лежал ноутбук, вставил в него флешку. В ней было много файлов, очень много. Пролистал от начала до конца, казалось, бесконечный список документов. Ну и где мне искать Шуню, невольно раздражаясь, буркнул я. Ведь я не знаю даже названия его файла. Еще раз пробежался глазами по длиннющему перечню. Наткнулся взглядом на документ «Спир. ИИ». Ага, вероятно, это искусственный интеллект. Он-то наверняка знает, где тут спрятана смерть маленького дрона. Я запустил программу «Спир. ИИ» – и тотчас оцепенел.

На экране ноутбука возникла заставка «Спиритический сеанс начинается», затем появилась онлайн-форма с единственным вопросом и пятью пустыми полями для ответов. Вопрос звучал так: «Чью душу вы хотите вызвать с того света?» Рука, державшая мышку, задрожала. «Конечно же, мамину!» – не задумываясь пробормотал я и тут же осекся. О чем я? В лучшем случае эта программа развод, в худшем – вирус, который убьет операционную систему ноутбука. Искусственный интеллект, способный вызывать души мертвых. Вот же людям нечем заняться! У нас почти два года идет война, гибнут реальные, живые люди, а кому-то пришла в голову эта хрень.

Я в ярости выдернул флешку, хотел было кинуть ее под ноги и растоптать, но вдруг почувствовал на себе свет. Обычно я не замечаю, когда на меня светит люстра в комнате или на кухне, или настольная лампа. А тут я ощутил свет каждой клеткой кожи, будто меня кто коснулся, царапнул, уколол. Я в ужасе уставился на Шахеда – незаметно для меня он перебрался из одной комнаты в другую и затаился возле моих ног. Его жесткий, острый свет, словно бритва, медленно подбирался к моему горлу. Еще пару сантиметров и… Я осторожно, не отрывая глаз от опасного света, положил флешку на стол – в тоже мгновенье дрон облегченно мигнул огнями и обреченно обмяк.

Мне стало так страшно, так стыдно, что у меня перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы. Еще секунда, и я мог убить надежду этого странного БПЛА, который, точно бродячий пес, привязался ко мне всей своей электронной-механической душой.

— Эй, приятель, не отчаивайся! – нарочито бодрым голосом произнес я. – Сейчас мне не удалось найти файл с твоим сыном. Но, клянусь, я отыщу его. Вот увидишь!

На миг я смолк, видя по тусклому свету Шахеда, что он не верит мне.

— Прости меня за мою слабость. Это Спиритический ИИ вывел меня из состояния равновесия. Обещаю, впредь я буду держать себя в руках.

Я закончил, а дрон совсем потух. Его огни погасли, и в доме наступила такая беспросветная тишина, что я, взвыв и проклиная себя на чем свет стоит, выскочил во двор. А там снег выпал белый-белый и такой свет неземной окрест разливается, что я заплакал. Потом умылся свежим снегом, сразу мне стало легче и светлей. Я вышел на улицу, побрел куда глаза глядят, утопая по щиколотку в снежном ковре. Но не сделал и полусотни шагов, как нос к носу столкнулся с тем самым музыкантом, о котором мне давеча рассказали Макс с Ксенией. Он шел мне навстречу, длинный, лохматый, худой, свободный, с гитарой за плечами, с глазами птицы, потерявшей свою стаю.

— Нарик, вы живы?! – обмер я в недоумении. – Не может быть!

— Привет. Разве мы знакомы? – сердито покосился он на меня.

— Да, то есть нет, – растерялся я. – Друзья недавно про вас рассказывали. И фото ваше показали.

— И что ж такого обо мне рассказали, что ты решил меня похоронить?

— Ну, типа вы были на фронте, так здорово играли на гитаре, что воющие стороны объявили перемирие, чтоб вас послушать. Но потом вы приняли наркотик, не рассчитали дозу и того…

— Было дело. Но твои друзья не рассказали тебе главного. Меня тогда откачали. Причем спасали два медика: один наш, а второй ихний, пидорский.

— Но какой же он пидорский, если спас вам жизнь?! – машинально заметил я.

— Вот и мне эта мысль покоя не дает, – вздохнул он и тоже машинально поправил на спине гитару.

Мы кивнули друг другу на прощание и разошлись в разные стороны. Однако не успел я завернуть за угол, как он окликнул меня.

— Между прочим, я никакой не Нарик. Меня зовут Эрик Нуриев. Вчера я написал новую песню, хочу ее кому-нибудь показать.

— Рад за вас, – равнодушно отозвался я. На меня вновь накатило чувство вины, что я не смог исполнить просьбу Шахеда.

— Послушай, помоги мне организовать квартирник.

— Чего? – я с интересом уставился на музыканта. Он вернулся ко мне, гитара за его плечами была похожа на крыло ангела.

— Мне нужна квартира и люди, которым я буду петь.

— Да где ж я возьму людей? – пожал я плечами. – Война ведь, многие на фронте.

— Ну тогда ладно.

Он вдруг сгорбился, постарел лет на десять и побрел дальше. А меня вдруг будто током ударило – сердце радостно забилось и ужасно захотелось почувствовать вкус свежего снега. Торопливо проглотив живительный комок, я крикнул вдогонку музыканту:

— Эрик, погоди! У меня дома нежданный гость. Очень разумный. Может, он знает, как быть и где взять людей.

— И что же это за гость? – не оборачиваясь спросил Нуриев.

— Боевой беспилотник Шахед.

— Хм, и это ты называл меня Нариком?

— Пошли, сейчас сам все увидишь.

Мы пришли ко мне домой. Посреди комнаты с потухшими огнями застыл дрон.

— Ну и дела! И впрямь боевой БПЛА, – изумленно покачал головой Эрик. – А чего он такой унылый, словно кто умер?

— Так и есть, – нехотя признался я. – Его сына убили, смерть оцифровали и спрятали на флешке. Шахед прилетел ко мне за помощью, чтоб я отыскал файл с его сыном и попробовал его оживить.

— А ты?

— Я не нашел этот файл.

— Может, Шахед перепутал флешку? Такое нередко бывает у людей. Они способны перепутать не только флешки, документы и ключи, но и родину… Хм, жаль, конечно, твоего дрона. И его сынишку, – вздохнул Эрик. – Но я хочу напомнить тебе о цели, с которой пришел в твой дом.

— Ты хочешь устроить у меня квартирник.

— Правильно. А для этого мне нужны зрители. На данный момент есть ты, беспилотник, не подающий признаков жизни…

— Две кошки, – перебил я.

— Чего? – не понял сразу Эрик.

— Был еще Тиль, киберпес, но он недавно вернулся к своему старому хозяину. А с кошками я не расстаюсь.

Приоткрыв рот, Нуриев подозрительно уставился на меня.

— Приятель, у тебя с головой все в порядке?

Я не успел ответить: в комнату вошли Бо и Фа, и лицо моего гостя просияло.

— Кыс-кыс-кыс! – он подозвал к себе кошек и погладил их. – Люблю котов, но они вряд ли оценят мое творчество. Придется тебе, приятель, – музыкант перевел взгляд с Бо и Фа на меня, – позвать соседей и случайных прохожих.

— Нет! – категорически покрутил я головой. За время войны я стал нелюдимым, скрытным и неуживчивым.

— Нет?! – обиделся Эрик. – Тогда я пошел. Какого хрена ты меня позвал?!

Схватив с дивана гитару, он двинулся к входной двери. И тут меня вдруг осенило.

— Постой, – окликнул я его, когда он был уже на пороге. – А зрители с того света тебе подойдут?

— Что ты сказал? – оторопел Эрик. – Приятель, что ты глотаешь или колешь? Я тоже такое хочу.

Я пропустил мимо ушей его едкую реплику, поманил к себе. Включил ноутбук, вставил в него пресловутую флешку.

— Ты опять хочешь попытаться найти сына Шахеда? – недоверчиво спросил Нуриев.

— Нет. Здесь есть кое-что поинтересней.

Последние слова я сказал не подумав. Украдкой бросил виноватый взгляд на Шахеда: от горя, казалось, он стал еще меньше и невзрачней.

— Ну так что же ты хочешь мне показать? – нетерпеливо буркнул Эрик.

— Искусственный интеллект, который может вызывать души умерших людей.

— Шутишь?!

— Совсем нет. Вот, смотри.

С этими словами я запустил Спиритический ИИ. На экране ноутбука появилась уже знакомая форма с полями для имен. Мгновенье я смотрел на нее с той же нерешительностью и опаской, что и накануне. Но затем, вспомнив о своей идее, приободрился и порывисто повернулся к Нуриеву.

— Ну так как? Хочешь, я вызову чьи-нибудь души и они станут твоими слушателями?

— Кто, мертвецы, что ли? – поморщился Эрик.

— Нет, души, – твердо повтори я. – А души всегда живые.

— Ты в этом уверен? – прищурился Эрик. – Я был там, на «нуле». Я видел десятки окаменевших синих тел, своих и чужих. Где, ответь, их души?!

Вперившись в меня мокрым, блестящим, черным, как ночной асфальт, взглядом, Нуриев кричал на меня:

— В каком обетованном крае осели души солдат?! Скажи! Каково им оттуда наблюдать за своими мертвыми телами?!

— Но… – попытался оправдаться я, но он не желал меня слушать.

— Я хочу петь и играть для живых людей! Для их тел – теплых, горячих, потных, пахнущих водкой, луком, духами, любовью и жизнью. Мне плевать на то, что невозможно обнять, к чему нельзя прикоснуться, погладить, поцеловать!..

Эрик вдруг осекся, замолк, поблуждал мутным, воспаленным взглядом по комнате и вновь остановился на мне.

— Говорят, что в тот момент, когда меня откачали, ко мне вернулась душа. А я думаю иначе. Бог, или кто там, кто руководит нашими судьбами, решил, что еще не подошел к концу мой срок, и снова завел мое сердце, как мотор скутера или дрона.

Нуриев перевел взгляд на беспилотник.

— Гляди-ка, он подает тебе знак.

— Надо же, мой Шахед ожил! – обрадовался я. За разговором с Эриком я пропустили момент, когда огни на корпусе БпЛА зажглись и теперь излучали в нашу сторону теплый, призывный свет. Я подошел к дрону, положил на него руку, а в следующий миг вздрогнул, потрясенный тем, что сообщил мне беспилотник.

— Что там? – напрягся Нуриев. – Он ударил тебя током и едва не убил?

— Напротив, он вселил в меня надежду. Шахед говорит, что Спиритический ИИ может обменять мертвых на живых. Не навсегда, конечно, а на время сеанса.

— Что это значит? Не понимаю.

— Сейчас уточню.

— Я прикрыл глаза, мысленно формулируя вопрос. Шахед считал мои мысли и тотчас вложил в мою голову свой ответ.

— Это что-то вроде телепортации. Я должен указать искусственному интеллекту не более пяти имен близких мне людей, которых уже нет, и номера телефонов любых пятерых живых. После чего Спиритический ИИ вызовет с того света души умерших и в виде СМС отправит их на телефоны живых.

— Что потом?

— Ну, на какое-то время души мертвых заменят живых, а тех Спиритический искусственный интеллект перенесет сюда.

— Бред какой-то! – раздраженно проговорил Эрик. Он снова взял гитару и направился к выходу. – Лучше я пойду в какое-нибудь кафе, закажу посетителям водки и сыграю им свою песню.

— Как хочешь, – сдался я. И уже равнодушно добавил: – Мои деды воевали на той давней войне. А сегодня воюют мои друзья-побратимы. Я бы мог попытаться их обменять. Хотя бы на короткий срок.

Я не успел договорить, как Нуриев, не дойдя до входной двери, вдруг резко развернулся, шагнул ко мне и сурово потребовал:

— Начинай! Не теряй время.

Сначала я указал в онлайн-форме имена двух дедов. Первый, отец моей мамы, был начальником штаба артиллерии стрелковой дивизии, погиб под Сталинградом в 1942. Второй дед, отец моего отца, солдат, до войны работал маляром и каменщиком – был убит в 1944 году в Восточной Пруссии, как было написано в его похоронке «на опушке леса». Еще я вписал жен дедов – имена моих бабушек. Обе сполна испытали тяготы войны, но при этом отличались редким жизнелюбием, душевной щедростью и стойким характером. На мгновение я замер, обдумывая пятое имя, и в итоге указал маму. Ей исполнилось шесть лет, когда началась та проклятая война. Но мама не понаслышке была знакома с ней – с двумя младшими братьями и сестрой пережила несколько эвакуацией, спасалась от вражеских бомбежек, терпела холод и голод и как не кто другой знала цену миру. Поэтому я решил вызвать мамину душу. Затем я вписал в дополнительные поля номера телефонов пятерых друзей, воевавших на фронте, и запустил спиритический сеанс.

К сожалению, мне не довелось увидеть дедов, бабушек и маму – Спиритический ИИ отправил их воскресшие на время души на фронт. А вместо них явил в мой дом Харитона с Асей, Макса с Ксенией и Еву. Ева была одна.

— А почему ты без Каина? – задал я глупый вопрос, хотя ведь прекрасно знал: шестого не дано. Я обменял пять душ ушедших на пятерых живых.

Гости пришли не с пустыми руками – принесли живую елку, виски, шампанское, закуску, шоколад и фрукты. А главное, с приходом друзей в доме все ожило, зашумело, заискрилось, наполнилось веселой суматохой, гвалтом, смехом, голосами и теплом душ, спрятанных в телах моих друзей. Да, они были наполовину людьми, наполовину роботами, но живой, неподдельной, истинной души у них было больше, чем у некоторых знакомых реальных, якобы стопроцентных людей.

Ксения с Асей бросились накрывать праздничный стол. Макс предложил выпить и разлил по стаканам виски. Харитон, сделав глоток, спросил меня, буравя взглядом насквозь.

— Признавался, приятель, эта неожиданная ротация, этот странный отпуск – твоих рук дело?

— Нет, вон его, – честно сказал я и показал на Шахеда. Его огни стали разноцветными, как рождественская гирлянда. Дрон был явно счастлив в компании людей.

— Интересно, кто сейчас на моем месте, в окопе? – еще налив, задумчиво проговорил Макс. – Кто воюет за меня? Не сдрейфит ли, не сбежит ли с позиции?

— За это можешь не переживать, – убежденно заверил я. – Вас всех заменили надежные, крепкие люди. Точнее, их души. Они прошли ту войну – уверен, выдюжат и эту

Ева держалась в сторонке – не стала помогать подругам и к нашей мужской компании тоже не захотела присоединяться. Нуриев не сводил с Евы восторженных глаз.

— Теперь я знаю, для кого буду играть, – сказал он. А затем протянул руку Еве. – Эрик.

— Налей мне шампанского, – просто попросила она.

Все давно сидели за столом. Добрый дух Рождества витал в комнате, увлажняя наши глаза и унеживая души, не хотелось ни пить, ни есть, ни исповедоваться, ни делиться планами – хотелось наслаждаться случайным мирным покоем, неосязаемым счастьем, словно капля неотвратимо стекавшим на дно бокала. И тогда Эрик взял гитару и запел:


Я знаю, Ты не дал бы убить две тысячи младенцев,

если б сразу стал Богом.

Но Ты в тот момент был еще песчинкой пустыни,

к которой смогли найти дорогу лишь Вифлеемская звезда

и волхвы. Хотя, по правде, волшебники были торговцами:

они хотели выменять на свои подарки Твою душу,

но не устояли перед Твоею любовью,

перед которой немного раньше оказались бессильны Иосиф и Мария

и звери, собравшиеся в вертепе.

Они тоже хотели от Тебя чего-то неземного и божественного,

а нашли любовь, в которой хотелось купаться, как в озере,

и не выходить из нее, остаться в ней навсегда.

Но тогда бы остальные люди не познали Тебя,

не приняли б Твою веру как душу.

И тогда Ты принял заботу Иосифа и Марии,

ласку зверей, свет звезды и подарки волхвов.

И с этого дня, названного людьми Рождеством,

люди приучились в Твой день рождения делать друг другу подарки.

Кто-то сказал, что в мелочах кроется дьявол.

Ах, как он ошибался!

В рождественской мишуре, согретой душой, больше Тебя,

чем во всех свечах, отлитых из казенного воска.


Я догадался: это была его новая песня. Нуриев закончил играть и отставил в сторону гитару. Я был потрясен и хотел, чтоб кто-то что-то сказал, излил свою боль или признался в сокровенной радости. Но никто из гостей никак не откликнулся на песню – все вдруг исчезли. Видно, истекло время спиритического сеанса и ребята вернулись на фронт. Из-за рождественского стола – на войну. А как же мои дедушки, бабушки и мама? Где они сейчас? Эх, я так и не повидался ни с кем из них. Я расстроился. Сердце тревожно заныло. Хоть бы глазком взглянуть на души родных.

Теша себя слабой надеждой, что можно попытаться запустить ИИ заново и повторить спиритический сеанс, я шагнул к ноутбуку. Внезапно его экран ослепительно вспыхнул и тут же погас, словно в нем отразился всполох невидимой молнии, а в следующий миг едко запахло горелой пластмассой. Черт, только этого не хватало! Я кинулся к ноутбуку и обомлел от увиденного: неведомый электрический импульс превратил флешку в жалкий, уродливый огарок.

— Все, это конец! – я схватился за голову. – Теперь сына Шахеда мне уже никогда не спасти.

Опустошенный, я огляделся и впал в еще большее отчаяние: вместе с моими друзьями-роботами пропал и Нуриев. Наверное, не захотел расставаться с Евой, подумал я. Пусть у них все получится.

Дом погрузился в тишину, кошки, прижавшись с двух сторон к дрону, мирно дремали. Я открыл в кухне на проветривание окно, принялся убирать со стола посуду, как вдруг услышал радостные возбужденные возгласы, доносившиеся снаружи. Не удержавшись, глянул в окно. Двор еще больше замело снегом. В старом саду бегал Каин, за ним, играя, по воздуху гонялся маленький шахедик и бросал в мальчика снежками.

— Шахед! – хотел было крикнуть я, но комок встал в моем горле.

— Ты все-таки нашел моего сына, – раздался из комнаты исполненный смиренной благодарности голос дрона. Он не стал спрашивать, как мне это удалось, да это было неважно. Рождество, смех и улыбки друзей, любовь с первого взгляда, вспышка на экране компьютера – мало ли что могло стать причиной долгожданного нежданного счастья.

Я смотрел на резвящихся детей человека и машины, радовался за них, плакал и верил. К черту флешки и файлы, к черту искусственный интеллект и спиритические сеансы – чудеса в нашей жизни случаются по нашей, а не по чьей-то доброй воле. Накинув куртку, я выбежал из дома. Заметив меня, Каин поздоровался со мной и протянул записку. В ней было всего несколько слов: «Привет. В интернате начались каникулы. Пусть Каин пока поживет у тебя. Ева».

— Хочешь есть? – спросил я мальчика, спрятав записку в карман.

— Поздравляю вас с Рождеством! – в ответ сказал Каин и убежал играть с маленьким дроном. Им было хорошо вместе.

Когда мне все же удалось на несколько мгновений остаться один на один с Каином, я, не удержавшись, шепнул ему:

— Случайно не знаешь, как здесь оказался шахедик?

Помедлив, я виновато добавил:

— Его вроде как убили.

Каин посмотрел на меня взглядом, каким родители глядят на несмышленое дитя.

— Смерть Шуни – это фейк. Как вы могли в нее поверить?

— Как фейк?! – изумился я. – Мне о гибели своего сына рассказал Шахед.

— Враги нарочно инсценировали смерть маленького беспилотника, чтоб сломать волю его отца.

— Хм, в таком случае, как шахедику удалось освободиться из плена?

— Очень просто: малыша отбили, – совершенно серьезно ответил Каин.

— Да ну? – не поверил я

— Пока мы тут играли, Шуня рассказал, как на тюрьму, в которой его держали, напали старики-разбойники.

— Думаешь, он правду сказал?

— Я в этом уверен. Шахедика освободили два старика и три пожилые женщины. По словам Шуни, одеты его спасители были в вытертые времен прошлой войны гимнастерки и высокие сапоги. У стариков на груди висели медали, которые сегодня не в почете, а у женщин прически, как у актрис в старых фильмах. А главное, все пятеро умеют летать, будто дроны, их глаза излучают свет неземной, а сердца добрые, как у ангелов.

Я хотел было спросить, почему необыкновенные освободители оказались стариками, ведь погибли они, еще будучи молодыми, но промолчал. Вероятно, за такую уйму лет, прошедшую после той давней войны, состарились не только камни и железо, но и души ее солдат.

Вечером того же дня Шахед, доверив мне своего сына, улетел на фронт помогать моим побратимам бить врага и приближать другой важный день – Рождества не Бога, а мира. Мира в мире, который Он когда-то создал. А мы остались: я, Каин, маленький шахедик по имени Шуня и две кошки, Бо и Фа. Если б я рискнул рассказать кому-нибудь эту историю, люди решили б, что я сумасшедший. Пусть будет так.


28.11. – 05.12.23.


Минотавр


Стоял такой крепкий мороз, что небо обратилось в вязкий студень и мины и снаряды застывали в нем, как свиные хрящи, а ракеты с дронами не в силах были взлететь – замерзали на своих пусковых площадках, покрываясь инеем забвения и тщеты. Солнце было похоже на горелый блин, из которого смерть выклевала всю икру жизни. Снег хрустел даже на зубах мертвых. Птицы, мыши, собаки, коты, крысы и прочая живность сбивались в теплые живительные шары, прижимались друг к другу трепещущимися, гибнущими на морозе телами и спасались так, и утрачивали чувство родства, и напрочь забывали про природное недоверие и вражду, и дорожили мигом спасения, после которого могла наступить мрачная, беспросветная, мертвая вечность. И только до людей не доходило, что конец света скоро, что кому-то, Богу, Пану, Всевышнему, осточертело наблюдать из Вселенной за великой, несправедливой, бессмысленной бойней между людьми, и этот Некто решил остудить глупый пыл людей и наслал на них холод неземной, которого не видал еще мир со дня своего сотворения Создателем.

На войне солдаты так же далеки от Господа, как Он от них. Для солдата единственный Бог – его командир. Капитан Недригайло послал в разведку сержанта Макса Чуйко, а капитан Петров отправил на верную смерть сержанта Юрия Болдина. Оба бойца были роботами, потому что живых человеческих солдат почти не осталось ни в нашей роте, ни в подразделении противника. Что-то случилось, необратимое и низкое, в обеих армиях. Ненависть к неприятелю и жажда больших денег давно угасли. О былом патриотизме напоминали только темные кресты и увядшие венки на старых могилах. Над новыми холмиками земли возвышались лишь немые сугробы. Усталость и безразличие тоже прошли – на их место пришло подсознательная, звериная жажда крови, неважно чьей, своей или чужой. Руками командиров с обеих сторон водил дьявол: он подписывал приказы о наступлении, которые были сродни расстрельным приговорам. Деньги никто не считал, коррупция умерла, и отныне живые были озабочены лишь одним – убить себе подобных.

Наши и вражеские позиции разделяли снежные пещеры. Никому не ведомо было, кто их вырыл в громадных, высотой в два человеческих роста, сугробах. Эти пещеры солдаты называли Лабиринтом. Порой в нем искали спасения трусы, дезертиры и сумасшедшие. Но, рискнув проникнуть в него, пройти насквозь и отыскать обетованный весенний сад, под цветущей сенью которого их ждали родные семьи, исчезали в Лабиринте бесследно. И вот туда направился Макс. Он вошел в Лабиринт с одной стороны, а Юрий – с другой. Два солдата двигались наугад, глотая снежный сумрак и изнывая от одинакового желания – поскорее встретить врага и убить его насмерть. Вскоре они, как опытные безжалостные хищники, не увидели, не услышали, а почуяли жертву. И, ломая стены Лабиринта, напролом ломанулись друг к другу.

Рукопашная схватка была недолгой. Непомерная злость и ожесточение воинов передало столь сильный импульс Лабиринту, что он, словно хрупкий, шаткий, беспомощный карточный домик в мгновение ока сломался, обрушился на солдат, придавил их друг к другу, соединил между собой в нежеланных роковых объятиях. И тут же смешалось, слилось воедино все: глаза, губы, руки, ноги, тела, члены, клетки, молекулы, семя, память и имена любимых людей

Обвалившиеся пещеры наделали много шума в нашем и вражеском подразделениях. Два капитана, словно два обреченных усталых маньяка, послали людей в эпицентр Лабиринта с одинаковым приказом: найти и ликвидировать диверсантов. Неважно, свой он будет или чужой.

И когда бойцы подошли с двух сторон к месту, где обрушился Лабиринт, из него вдруг выкатился шар и, будто каток, стал утюжить, вминать в снег и растаптывать солдат, не разбирая, кто перед ним – свои или чужие. Соединившись вне своей воли, Макс и Юрий породили новую сущность, могучую и беспощадную, которой дела не было до врагов и побратимов, а все, что отныне имело смысл – это любовь друг к другу и жажда мести к остальным.

Не сговариваясь солдаты открыли ураганный огонь по громадному снежному смертоносному кому, и тогда он взорвался. И сила взрыва его была столь велика, что на месте запредельного шара любви и ненависти образовалась гигантская воронка. Словно там в другой раз взорвался Тунгусский метеорит.

Осколок того удивительного, неизъяснимого шара привезла мне Ксения. Она же рассказа мне невероятную историю о двух солдатах, которых так все достало, что они решили воевать против всех.

— Это все что осталось от моего Макса, – печально сказала Ксения, протягивая мне тот злополучный осколок.

— Ты ошибаешься. Этот осколок принадлежит не Максу, а тебе, твоей любви и памяти о любимом, – улыбнувшись, возразил я. И вернул девушке частицу ее самой. – Храни эту льдинку. Придет весна, льдинка растает, и Макс вернется.

— Думаешь? – в глазах Ксении вспыхнул огонек надежды.

— Можешь не сомневаться. Ведь Макс – твой Тесей, который сразился с Минотавром и сам стал им. Такого не одолеть ни своим, ни врагам. А смерти он как брат.


16.12.23.


Форпост


После 15-того числа декабрь вдруг ослабил гайки – размяк, сник, отступил. Снегопады, ветер, дождь и гололед куда-то пропали, словно непогода отозвала их к себе, чтоб вдохнуть в них новую порцию стужи, зарядить крепким морозом, набить вещмешки липким снегом – и снова бросить в бой с людьми. В городе потеплело, на тротуарах живыми амальгамами сверкали лужи, а в воздухе пахло фальшивой, преждевременной весной.

Потный больше от страха и слабости, чем от реального риска испытать невыносимую боль, я возвращался от стоматолога домой и размышлял о том, что слово «слабость» нужно вычеркнуть из нашего лексикона. За слабость нужно строго судить, жестоко наказывать, лишать социальных привилегий и, возможно, даже гражданства. Слабость в себе нужно напрочь искоренить, уничтожить, а на ее обломках возвести непоколебимый форпост бесстрашия, бескомпромиссности, упорства и… безжалостности.

Войдя в подъезд, я по привычке проверил почтовый ящик. Он не закрывался с тех пор, как я перестал выписывать прессу, а бросил я это делать очень давно, когда едва появилась на свет страна, в которой я живу до сих пор. Вместо ожидаемых квитанций за свет, газ и коммунальные услуги, рука нащупала конверт. Наверное, реклама, подумал я, но ошибся. На конверте чьей-то рукой аккуратно был выведен мой адрес, а вместо имени было просто написано: «ВАМ». Адрес и имя отправителя отсутствовали. Ладно, почитаем.

Я вошел в квартиру, разделся, погрел утренний кофе, сел с чашкой в кресло и наконец надорвал край конверта. Внутри лежали сложенный пополам лист бумаги и фотокарточка. На ней был запечатлен военный. Я узнал его. Это был тот отвратительный, мерзкий пленный – вражеский солдат, которого обменяли на нашего воина. Тем делом еще занимались мои знакомые солдаты-роботы: Харитон и Ася. Но неприятельский подонок неожиданно изъявил желание остаться с ними и не возвращаться на гнилую родину.

Хм, на фига он прислал мне свое фото, с досадой подумал я и хотел было не читая выбросить письмо в мусорное ведро, но любопытство в последний момент взяло верх над негодованием и неприязнью. Письмо было написано в необычной манере. Речь в нем шла о том неприятном для меня парне, но от третьего лица, словно кто-то вздумал написать о его жизни, точнее, о последних его месяцах и днях. Да вот, собственно, это письмо. Привожу его целиком. Письмо начиналось без приветствия и вступления, будто было продолжением другого послания, доставшегося иному получателю.

«Бывшего пленного звали Сидором. Как одного в прошлом известного партизанского командира. Вражеский солдат отсидел год с небольшим в тюрьме, и его неожиданно выпустили. И не просто освободили – поручили построить военный форпост на границе с государством-агрессором. Объяснение этому странному, лишенному, казалось, всякой логики приказу было следующее: бывший пленный не брал взятки.

— Взятки берут те, кто любит себя и кого любят другие, – нередко повторял Сидор. – Меня не любят ни свои, ни чужие. Я сам по себе. Без любви я обречен. Жить мне осталось недолго. Так зачем мне деньги? Мне нечего хотеть. Ни к чему все сокровища мира, а взятки тем более не нужны. Они не обратят время вспять, не вернут меня в тот день, когда я принял решение. Оно было неверным – я пошел на войну, – но этого уже никогда не исправить.

Несколькими месяцами ранее неподалеку от форпоста Сидора было возведено другое оборонительное укрепление – помпезное, пафосное, бестолковое, а, главное, опасное для тех, кто намеривался искать в нем защиту. После первого же неприятельского артобстрела в том сооружении обрушились своды, треснули стены, а из лопнувших, как швы на теле раненого бойца, щелей между плитами высыпался цемент. Говорят, тот объект стоил немерено денег и кое-кто неплохо нажился на нем, но Сидору было на это наплевать.

Бывший вражеский солдат, теперь не свой, не чужой, строил форпост на свой страх и риск. Где он брал деньги на стройматериалы, инструменты и технику, никому не было ведомо. Спустя время Сидор вместо неприступной крепости построил подземный город со всей необходимой инфраструктурой: жилыми блоками, магазинами, больницей, аптекой, баней, прачечной, кафе, баром и бильярдом. Были в городе даже детский сад и школа.

Вскоре появились первые жители – перебежчики из неприятельской армии. Немного погодя к ним присоединились те наши воины, кто больше не хотел проливать кровь – не свою, не чужую. Сидора выбрали мэром подземного города. Он согласился на это не сразу и при выполнении нескольких условий. 1. В городе должны быть запрещены все флаги и эмблемы, кроме изображения голубя – символа мира. 2.  Нет и не может быть единого языка общения. 3. Призывы к национальной розни, обвинения в прошлых преступлениях предыдущих поколений будут караться так же жестоко, как воровство, разбой, насилие и взяточничество.

Весть о необыкновенном городе, получившем название Форпост Сидора, быстро разлетелась по округе, достигла ушей командования двух армий, нашей и вражеской. Не сговариваясь генералы двинули передовые отряды к городу. Его жители решили умереть, но сдавать город ни одному из войск. Тогда Форпост Сидора расстреляли из артиллерии, «Градов» и дронов, после чего штурмовые подразделения с двух сторон ворвались внутрь и безжалостно расправились с защитниками. В городе все было разгромлено, разграблено, предано презрению и забвению. Зато были подняты флаги двух воющих государств. Об этом договорились представители обеих армий в назидание тем дезертирам, трусам, авантюристам и просто чмошникам, которые захотят повторить гнусный поступок солдата Сидора – попытаться создать город для жизни, а не для войны».

Я закончил читать, отложил в сторону письмо, еще раз взглянул на фотоснимок солдата. С минуту рассматривал его, потом все порвал на клочки и сжег. Я не верил ни единому слову в письме! Просто не имел на это права. Сегодня поверить в мир без войны означало проявить слабость, предать, отступить, смалодушничать, опуститься до… до… до…

…обыкновенного, мирного, миролюбивого человека.


23.12.23.


Зимние игры


В первую и следующую новогодние ночи враг с упрямой, остервенелой расточительностью обстреливал ракетами и дронами город. К рассвету грохот стих, стекла в окнах перестали дрожать и разлетаться в стороны, точно перья стеклянной Синей птицы, – продолжало немо голосить лишь пламя пожаров, тут и там охвативших многоэтажки, магазины, автомобили и тени черных замерзших деревьев. А рано утром третьего дня в мою дверь постучали и, нагло скалясь, вручили повестку. Я хотел было возразить, мол, вы хоть знаете, сколько мне лет, собрался было сунуть документ упитанному курьеру в военной форме обратно, но, углядев краем глаза, чье имя вписано в пропуске в смерть, оцепенел.

Посыльный, сыто ухмыльнувшись, ушел, а я замер в дверном проеме, как стоп-кадр в онлайн-кинотеатре или на Ютубе. Пока меня не привел в чувство Каин. В интернате, в который пристроила сына Ева, начались зимние каникулы, и моя подруга-робот попросила меня, чтоб ее сын пожил у меня, пока гражданские будут праздновать Новый год, а военные, и Ева среди них, постараются не сдохнуть на фронте. Каин выхватил у меня повестку, прочел свое имя и даже не побледнел.

Каину было всего тринадцать, но душа его была стара, как солнце и луна, шершава и нелюдима, как ветер, мудра, как земля, и могла жестоко обжечь, подобно упавшей на землю звезде, когда мальчик, увлекшись разговором или стремясь отстоять свое мнение, утрачивал контроль над чувствами. В Книге сказано, что Каин убил брата. Я не верил, что современный ребенок с таким именем способен на столь безрассудную древнюю жестокость. Но в тот день в его руке оказалась повестка в военкомат и в этой повестке было указано имя тринадцатилетнего мальчика: случайно ли, по служебной халатности или со злым умыслом – судя по ответной реакции Каина разница в намерениях для него не имела значения.

— Шуня, собирайся! – не оглядываясь, властно приказал он из коридора, прожигая взглядом дыру в подлой бумаге. Шуней звали сына Шахеда – знакомого беспилотника, как и Ева, доверившего мне жизнь своего наследника. Вместе с моими друзьями, солдатами-роботами, Шахед за несколько дней до Нового года отправился на фронт. Шуня ничего не стал спрашивать у Каина. Отец шахедика, боевой БПЛА, приучил сына беспрекословно выполнять приказы командира. А Каина Шуня считал своим вожаком.

Друзья собрались за десять минут, молча, не попрощавшись со мной, ушли, а через два часа вернулись – в саже, царапинах, ушибах, вмятинах, опалинах и ожогах.

— Я взорвал военкомат, – коротко сообщил Каин. – Разворошил осиное гнездо. Скоро они будут здесь, чтоб свести счеты.

— Мне 61, – пожал я плечами, дрожащей рукой обрабатывая перекисью водорода Каину раны.

— Им плевать! Они жаждут мести. Нужно уходить.

И мы ушли. И не просто ушли, а махнули на территорию страны-агрессора. Произошло это вот как.

Сперва Каин, еще будучи у меня дома, сказал, наугад взяв с полки книгу:

— Любая книга – это айсберг. Большинство людей искренне верят, что она создана для чтения, передачи знания и истин. И лишь малая часть смертных в курсе, что в книге главное – скрытый прах букв. Частицы этого праха – кванты, а сами книги – квантовые передатчики, способные телепортировать читателя во времени и пространстве.

С этими словами мальчик распахнул перед моим носом книгу и велел:

— Читай!

Может, Каин ничего подобного не говорил и не делал, может, мне привиделся наяву этот мистико-физический словесный бред. Но, сомкнув на миг веки в своем доме, я разомкнул их уже на улице какого-то города. На несколько шагов впереди от меня парил в воздухе Шуня, рядом шагал Каин, а в моих руках ни с того ни с сего оказались две переноски для котов, в которых сидели Бо и Фа. Судя по их довольным мордам телепортацию они перенесли нормально. Я открыл крышки в переносках, сказал «Брысь!» и прогнал своих кошек. Бо и Фа отбежали на несколько шагов, почесались, отряхнулись и как ни в чем не бывало поплелись за нами. Шуня летел над нашими головами, пристально водя по сторонам глазом видеокамеры, а мы с Каином не спеша брели по улице города, отчего-то казавшегося мне знакомым. По обеим сторонам выстроились кряжистые, почерневшие от времени и увиденного деревянные одно- и двухэтажные дома. По пути нам попалась старинная церковь, потом вторая и третья. И дома, и храмы были словно срисованы с открытки позапрошлого века или, наоборот, были той необыкновенной натурой, которая вдохновила безымянного художника на создание портрета мещанского, купеческого старого города. Я поделился своим наблюдением с Каином, но он в тот момент был занят собственными мыслями.

— Война – эта энергия, – ни к кому не обращаясь, произнес мальчик. – Ни стволовые клетки, ни органы детей, ни тибетские шаманы, ни прочая эрзац-эзотерика и псевдонаука не способны дать людям того, что дает война. Она обещает не молодость, а бессмертие! Из-за ее энергии вечно бьются Господь и дьявол. Тот, кто вкусил этой энергии, никогда добровольно не откажется от ее источника. У него практически нет ахиллесовой пяты. Кроме одной.

Нам навстречу попался автомобильный эскорт – белый лимузин в сопровождении двух черных джипов. Промчавшись мимо нас, машины остановились перед крохотным перекрестком, который к тому времени мы уже прошли. Не сдержав любопытства, я оглянулся: из лимузина вышли двое, мужчина и женщина. У них были элегантные светлые одежды, уверенная поступь и непринужденные манеры. Казалось, земля благоговеет под их ногами, а небо готово вывернуться наизнанку, чтоб им угодить. На несколько секунд раньше этих господ из джипов выскочили люди в черном и, словно верные псы, бросились к лимузину. В сопровождении телохранителей парочка в белом свернула в боковую улочку, которую с первого раза я не заметил. Охваченный мгновенным трепетом, я уставился на лицо Каина: как оно переменилось с появлением незнакомцев в белом! Глаза мальчика вдруг превратились в боевые амбразуры, ноздри хищно раздулись, а из нутра, сквозь ощеренные зубы, внезапно вырвался звериный рык.

— Ты хочешь убить этих людей?! – всполошился я не на шутку.

— Нет, я хочу сделать им больно, чтоб вернуть к жизни, – покрутил головой Каин. Он глянул в свой телефон. – Здесь рядом элитная школа, в которой учатся дети господ мира. Нам нужна эта школа.

Мы свернули направо следом за господами мира и их охраной. Шуня летел неотступно, стараясь не привлекать внимания людей в черном. Улочка оказалась столь тесной и узкой, что в ней могла протиснуться разве что малолитражка. Теперь понятно, почему те люди оставили лимузин на основной улице, ухмыльнулся я. Меньше чем через сотню шагов мы оказались во дворе школы. И только тогда я понял, где нахожусь. Посреди двора, перед школой, возвышался флагшток, на котором развевалось ненавистное враждебное знамя.

— Я знаю, как мы будем их иметь, – взглянув на флаг, сплюнул на снег Каин.

— Я против убийства детей! – в безотчетном, отчаянном порыве я схватил мальчика за руку. В тот момент я боялся сына Евы большего всего на свете. Но тут ко мне подошли Бо и Фа, одновременно потерлись о ноги – и меня отпустило.

— Тебе никогда не стать Каином. И Авелем тоже, – презрительно поморщился мальчик. – Я не стану ни калечить, не умерщвлять отпрысков людей в белом и подобных им. У меня есть идея покруче. Я лишу их детей способности радоваться, чувствовать, сопереживать, испытывать страх, благодарность, гнев и стыд. Я сделаю сильным мира сего больно – изменю до неузнаваемости их детей, превращу их в надменных, бесчувственных чужаков и через эту боль отберу у господ ту энергию, которой они наполнились благодаря проклятой, подлой войне.

— Каин, так ты все-таки воин?! – машинально сорвалось у меня с губ.

— А ты только сейчас это понял? – устало и совсем без иронии сказал он.

— Зачем же ты поджог военкомат?

— Я сжег чужую глупость. Ведь глупость – это тоже энергия. Порой глупцов нужно ставить на место, чтоб остальные могли дальше жить.

Вскоре в школе прозвенел звонок, занятия закончились, школьники галдя высыпали во двор, и Каин начал действовать прямо на глазах парочки в белом и еще нескольких таких же холеных, неприступных родителей.

Школьный двор оказался небольшим, размером с частную вертолетную площадку. Сразу за двором, огороженным стальным забором, начинался крутой спуск. Внизу, куда хватало глаз, простиралось снежное раздолье. На его краю матовой ледяной лентой застыла река. Где-то поодаль послышался звон церковных колоколов. Жили ведь столько лет в мире. Ну и что им понадобилось от нас, с содроганием подумал я.

В заборе было сломано несколько прутьев – свободу невозможно запереть ни в одном мире. Дети на санках, оглашая окрест озорным, беззаботным смехом, скатывались с горы. Я не знал, но верил: Каин одной своей каверзной, неисповедимой мыслью мог сделать этих детей калеками. Для этого Каину достаточно было вспомнить брата Авеля и вообразить на пути детей холмик. Крохотный такой горбик, снежный ничтожный прыщ. Раз! – санки как на трамплине подпрыгнули на том горбике, два! – резко приземлились, три! – от сильного удара оземь у детей компрессионный перелом позвоночника. Но Каин поклялся не мне – самому себе поклялся. Поэтому произошло все иначе, не так, как представлял себе я. Дети, вдруг наехав на снежную кочку, внезапно взлетели, так же резко плюхнулись на раскатанный, отполированный полозьями санок и лыж снег – а в следующий миг дети забыли своих матерей. Словно и не было их в помине, словно родились они не здесь, а в ледяном бездушном космосе. И родила их пустота.

Потом Каин направился к лыжникам. Я следовал за ним как тень. Кошки ласково играли с детьми, позволяли им гладить себя и брать на руки. А маленький дрон по имени Шуня примостился на крыше школы и демонстративно, на виду у всех, записывал на камеру все, что происходило вокруг.

— Лыжи – это отцовская любовь! – шепнул мне мальчик. Совместные вечера, прогулки, игры, увлечения, рыбалка, книги, телевизор, марки, значки, папино крепкое плечо, его улыбка, твердое слово, помощь и защита – всего этого в мгновение ока лишил детей Каин. Разогнул концы лыж, сделал их жалкими и никчемными – и тотчас стер из памяти детей воспоминания об их отцах.

Затем Каин отправился к школьникам, лепившим снежную бабу, и развалил, растоптал бабу, а с ней уничтожил память о бабушках и дедушках. Каин вошел в раж – казалось, его не остановить. Даже охранникам парочки в белом. Люди в черном приняли Каина за местного забияку, развязанного сынка какого-то могущественного господина: мальчишку лучше не трогать, а то, не ровен час, пришьют средь бела дня.

Я встал в сторонке и, затаив дыхание, наблюдал, как Каин, пробудив в себе свое истинное «я», громит и уничтожает в чужих детях их ранимое, безоружное «я». Из безобидных снежков Каин сделал чугунные ядра, из хоккейных шайб сотворил дроны, из футбольных мячей создал ракеты и, мысленно привязав к ним смех, улыбки и радость детей, послал их прочь и безвозвратно – в дальний угол школьного двора или, может, к замершей реке, или туда, куда унесся звон колоколов, а, может, еще дальше – в соседнюю галактику.

— Быть сиротой и беспризорником, шпаной и изгоем – это не так уж и страшно. Гораздо хуже не быть собой: дочерью, сыном, братом, сестрой, внуком, другом. Этим детям никогда больше не стать чьим-то теплом, прикосновением, всполохом, туманом, лучом, пылинкой, семенем, снежинкой. Даже дымом и прахом им больше не быть! – объявил безжалостный приговор Каин.

Дети, как завороженные, глядели друг на друга и не узнавали свои отражения в глазах одноклассников. Они смотрели на любящие руки своих родителей, но видели в них ветки и корни мертвых деревьев. Каин важно шествовал по саду детей, из которых он выжил, вытравил животворящую память чувств, и самодовольно ухмылялся. Я взглянул на Каина и вновь испугался его до смерти. Его ненависть, его месть были страшней самой смерти! Я не заметил, как обмочился, и теплая моча смыла мой холодный ужас. К тому времени Шуня слетел с крыши, сидел подле меня, и по его хаотично замерцавшим бортовым огням я понял, что шахедику тоже не по себе.

И вдруг Каин увидел ее. Это была рыжеволосая девочка примерно его лет. Она сторонилась других детей, играла в одиночестве и вела себя надменно даже по отношению к своей тени. Она кусала ногти, ела снег, курила и сквернословила. У Каина сузились зрачки, растопырились ноздри, как у голодного хищника, почувствовавшего скорую жертву. Я видел, как Каин напрягся, сгруппировался, приготовился к прыжку – казалось, он собирался растерзать не память и чувства этой девочки, а ее рыжеволосую головку и тщедушное тельце. Но тут она отчетливо, громко и глядя в глаза людям в белом произнесла:

— Как же я ненавижу всех, кто послал моего папу на войну! Папу убили, а вы, суки, живы. Чтоб вы сдохли, пидоры!

А в следующий миг Каин, резко оттолкнувшись от земли, сделал крутой кувырок в воздухе и стал на ноги уже другим человеком. Нет, просто человеком. Мальчишкой. Со смущенным видом, бочком, он подвалил к рыжей девчонке и, не смея поднять на нее глаза, спросил заплетающимся языком:

— Как тебя зовут?

— Лилит, – вперив насмешливый взгляд в мальчика, ответила она.

— Не может быть! – воскликнули мы в один голос с Шуней, а Каин, вдруг воспрянув духом, сказал: – Можно я буду твоим Адамом?

— Да пошел ты в жопу! Сходи-ка лучше за сигаретами, – презрительно процедила она сквозь зубы. Потом нервно расхохоталась. Потом облегченно расплакалась, а потом… потом, как подстреленный лебедь, повисла на шее Каина. – Слышишь, чувак, слышишь, гребаный ты придурок, где ты столько веков, тысячелетий ходил?! Никуда не ходи больше, не бросай меня, останься со мной. Будь собой.

Мне неведомо, как мы вернулись, как очутились посреди снежного нежного нашего города, как завалились в снегу, как в долгу перед неотступным, липким, назойливым прошлым, в крохотную квартиру Евы. Она приехала в очередную ротацию с фронта, сидела на кухне, пила кофе и курила, пропуская дым между пальцами левой руки. Шуня и я с двумя переносками, в которых смирно сидели Бо и Фа, растерянно замерли на пороге. Каин, не снимая сапог, вошел в дом, ведя за собой оцепеневшую бескрылую Лилит. Он шагнул с ней к Еве и сказал:

— Мама, это моя жена. Она от Бога.

— Но тебе же всего тринадцать, сынок, – нерешительно ответила Ева. А потом обняла невестку, растопила своей любовью ее маленькую, забитую в угол смерть и вернула ей детство.

— Мама, что ты наделала! – запоздало возмутился Каин. – Ты лишила меня жены!

— Говорю же, мал еще, – погладив по очереди теплые макушки детей, улыбнулась Ева. – Да и спешить вам некуда. Дерево еще не выросло. Яблоко не созрело. Змей не приполз. И я не родилась.

Подумав, ласково, тихо добавила:

— А твой отец еще в замыслах Господа.


23.12.23. – 03.01.24.


Картошка


Хорошо, что отмененные и перенесенные праздники не люди, тем более, те, кто согрешил, а то бы их, не ровен час, забросали камнями. Что неискоренимо в людях, так это предрассудки и зависть. Так размышлял я накануне старого Рождества (удивительно, как быстро приживаются в нашем народе новые понятия), шагая по хрустящему, как квашеная капуста, снегу в магазин за картошкой. Я собрался сварить борщ и вдруг обнаружил, что закончился картофель. Я брел к магазину и продолжал думать о Рождестве. Я еще не родился, не родились мои мама, бабушка и прабабушка, а Рождество уже было. В моей семье этот праздник отмечали в один и тот же день, назначенный, отмеренный свыше. И вдруг – бац! – Рождество перенесли, переставили, будто шкаф или диван: «Теперь оно будет стоять здесь и все должны это принять, как Отче наш!»

Я вошел в магазин и вспомнил о цели своего похода. Внутри была толпа. Я протиснулся к овощному прилавку, глянул на лоток с картошкой, точнее, на ценник и решил, что у меня двоится в глазах.

— Извините, у вас килограмм картошки стоит, э-э, м-м, э-э…

Я не смог выговорить цифру на ценнике.

— Да. Вы что, читать не умеете?

— Так это ж одна четвертая стоимости авокадо!

— Авокадо – говно, картошка – жизнь! – презрительно глянула на меня продавщица. И следом приговорила окончательно: – Картошку надо выращивать у себя на огороде, а не в магазине покупать.

Я промолчал и пошел дальше. Обошел еще четыре магазина: в них картошка была еще дороже и вдобавок мельче. Вернулся в первый магазин и купил по цене ¼ одного авокадо. Мне предстояло сварить борщ. А борщ без картошки, как мужик без яиц. Ну, или где-то так.

Однако мой борщ так и остался в планах. Не успел я прийти домой и снять куртку, как на телефоне раздался звонок. Позвонили друзья и пригласили меня в гости отметить Рождество. Старое Рождество, хотел было я поправить, но вовремя прикусил язык: нередко молчание и вправду золото. Я выгнал кошек во двор, чтоб они оздоровились и проветрили свои шубки на свежем морозце, купил в магазине, где час назад брал картошку, бутылку коньяка и отправился в старую часть города, где когда-то жили мои предки.

По дороге я разговаривал сам с собой. Есть у меня такая привычка. Она возникла в начале весны прошлого года, когда я остался в своем доме один. Я мерил заснеженные тротуары быстрыми шагами, думал и говорил с собой о еде. Еда стала спутником мира. Еда всегда была такой: ведь невозможно за трапезой думать о плохом и желать кому-то зла. С началом войны к еде стали относиться еще бережней, с почтением и пиететом. Особенно к картошке – негласному символу и оберегу города. Война продолжалась уже N-ное количество месяцев. Перед и после Нового года неприятельские обстрелы участились, противник бил по городу с такой слепой, бездумной яростью, словно его обидели свои же, а на нас он пытался выместить свою злость. А может, враг был просто голодным и обделенным. В таком состоянии любой станет убийцей.

Я не рассчитал время и пришел несколько раньше назначенного. Друзья готовили булгур, в который, точно россыпь черных бриллиантов, спрятали угольки памяти о минувшем счастье. Стали сходиться гости. Здороваясь, они произносили пароли, известные лишь хозяевам дома. Я не понимал смысла таинственных кодов, но сразу почувствовал, что передо мной интересные, глубокие и захватывающие, как хорошие книги, люди.

Из общих знакомых был только Эрик Нуриев. Он пел и играл на гитаре, то окуная взор в родниковую вечность, то вытаскивая взгляд из трясины забвения, то пуская пальцы галопом в миры, куда способен достать свет редкой звезды. Когда на гитаре вдруг лопнула струна, гости не сговариваясь протянули Эрику обнаженные по локоть руки, чтоб музыкант мог у любого из них взять живую звонкую жилу.

Булгур еще томился на плите, хозяин, подобно заботливой наседке, опекающей своих птенцов, пестовал каждое зернышко в ароматном котле. В ожидании угощения я присел на диване, хозяйская кошка, гипнотизируя меня взглядом малахитовых глаз, примостилась рядом. В доме друзей было покойно, размеренная доверительная беседа текла, как прозрачный таежный ручей, и убаюкивала, словно мамина колыбельная.

В тот рождественский вечер случилась жуткая бомбардировка. Одна из бомб, подобно неуклюжему Карлсону, застряла в моем доме, в моем подъезде, между вторым и первым этажами. Моя квартира сгорела дотла, обратилась в золу магазинная картошка по цене ¼ авокадо, но кошки, к счастью, спаслись. Правда, вместо морозной свежести им пришлось вдыхать гарь моего несчастья. Жить было негде. Я прошелся по кварталу, застроенному преимущественно частными домами. От многих из них остались проломленная кровля и дымящиеся, как горячий булгур, стены. Бриллиантами служили осколки стекол, с преступной щедростью рассыпанные кругом. На застывшие, безжизненные тела я старался не смотреть. А вот мешок картошки не смог пропустить взглядом. Я остался без крова и пищи, подумал я и, взвалив мешок на плечо, поперся к родному пожарищу. Дверей не было, стекол тоже, огонь в квартире сам собой унялся. Кошки смотрели на меня как на бога, а я хотел жрать не меньше их.

Пол в центре комнаты, под которым находилось помещение для бойлера, провалился, из дыры зияла бездна нового ада. Зато по краям пол обуглился, еще дымился и источал тепло. Туда я и бросил картошку. Я ослаб, руки дрожали, броски были хаотичными и невпопад, оттого одни картофелины угодили в угли, а другие провалились сквозь дыру в бойлерную.

И тут случилось неслыханное дело! На лету картошка стала перерождаться. Та, что упала в бойлерную, превратилась в лианы. Та, что шлепнулась в тлеющие угли, обернулась шаровыми молниями. Не раздумывая я схватил горсть обжигающих молний, оседлал одну из лиан, и она вознесла меня в небеса и понесла дальше от города – в тыл врага, в сторону его столицы, навстречу ее гибели. Сидя верхом на картофельной лиане, я швырял вниз, на гнилые маковки поганого кремля, огненные картофелины, и так мне их в тот момент было жалко, потому что я тупо хотел жрать…

Я почувствовал чье-то заботливое прикосновение, сочувственный голос и запах вкусной еды. Я проснулся.

— Ты будешь булгур? – спросила меня хозяйка дома.

— Я все буду.

— В городе несколько раз жутко бахнуло, видно, работала ПВО, а ты так крепко спал.

— Простите, так вышло.

Прощаясь, мне вручили мешок картошки. Сидя в маршрутке, я думал, что буду с ним делать. Дом мой был целым, квартира тоже, кошки ждали в подъезде. Я вспомнил сон, но не стал испытывать судьбу – поджигать пол и сажать в адском пламени картошку. Вместо этого я взял из мешка несколько картофелин, а остальное отнес в штаб волонтеров, собиравших продукты и теплые вещи защитникам нашего неба. Ведь если б не они, мой сон непременно бы сбылся. И не видать мне тогда картошки, как собственных ушей! Как вообще ничего не видать в жизни. И самой жизни тоже.

Так я встретил старое Рождество.


03 – 06.01.24.


Время обетованное


Вы видели когда-нибудь седых солдат-роботов? Я да. Это – Макс и Харитон. Не знаю, какими судьбами они оказались в городе, но, едва приехав с фронта, они махнули ко мне. Их вид потряс меня до такой степени, что захотелось закурить, хотя я никогда не курил. Моих друзей хотелось одновременно обнять, пожалеть, оттолкнуть, проклясть и спрятаться от них на вершине самой высокой горы. Настолько мои друзья были жалки и отвратительны в своем неизъяснимом несчастье. Я не увидел, но почувствовал: каждый волос, каждая мышца, каждый сустав, каждый вздох, каждый луч их потухших глаз выражал боль и страдание. Сперва я хотел осторожно спросить, из какого ада они прибыли, но вместо этого, придав голосу фальшивую бодрость, поинтересовался:

— А где Ася и Ксения?

— У них нервный срыв, – угрюмо ответил Харитон.

У роботов нервный срыв, чуть не фыркнул насмешливо я, но вовремя прикусил язык и, пытаясь быть гостеприимным хозяином, предложил: – Что-нибудь выпьете?

— Теплое молоко, – жалко улыбнувшись, попросил Макс. Такими я их никогда еще не видел.

— Боишься страшных историй? – поставив на стол пустой стакан, неожиданно спросил Харитон.

— Да, – впервые за нашу встречу улыбнулся я.

— Тогда слушай, – совершенно серьезно произнес Харитон.

— Если ты наш друг, должен выслушать, – с глухим отчаяньем добавил Макс.

— Ладно, валяйте, – продолжая улыбаться, кивнул я. И Харитон с Максом, перебивая друг друга, рассказали мне невероятную, местами жуткую и невыносимую, пробирающую до костей историю.

Волею судьбы два побратима оказались в одной роте. Их бросили в самое пекло. Враг решил во что бы то ни стало прорвать нашу оборону, чтобы продвинуться к следующему населенному пункту, после захвата которого противник мог бы позволить себе многое, а главное – диктовать нам свою волю и, возможно, принудить к вынужденному перемирию. Однако вскоре произошли события пострашнее неприятельских артобстрелов и бомбежек с дронов-камикадзе.

Началось с того, что бойцы из роты, в которой воевали Харитон с Максом, нашли на ничейной земле, разделявшей наши позиции и противника, изувеченный труп побратима. Его голова, лицо, тело, конечности были покрыты наростами, буграми, лишаями и прочими жуткими образованиями, происхождение которых было неизвестно.

— Казалось, парня принесли в жертву нечистой силе, – мимоходом заметил Харитон. В тот же день ротные разведчики прослушали телефонный разговор неприятеля. Он проклинал нас за зверства, учиненные над их воином. По описаниям было очень похоже на то, что сделали с нашим бойцом.

— Позже мы увидели во вражеском канале видео трупа солдата, о котором говорил по телефону вражеский офицер, – с трудом сдерживая нервную дрожь, сообщил Макс. – На его теле была та же жесть, что на нашем побратиме: бугры, наросты, лишаи.

А дальше таких случаев стало не счесть: воины пропадали один за другим, кто-то неизвестный их пытал, и обе стороны, наша и вражеская, обвиняли в зверствах друг друга.

Так продолжалось до тех пор, пока в расположение роты не привезли прицелы инфракрасного видения. Новая, совершенно незнакомая модель. Поговаривали, ночные прицелы подогнал священник, служивший в церкви, которая не принадлежала ни одному из признанных патриархатов. Тепловизорами оснастили две снайперские винтовки, и в первую же ночь по секретному сотовому каналу позвонили снайперы и сказали: «Здесь какая-то дьявольщина!» И прислали видео, сделанное прицелом: несколько жутких существ, похожих на монстров или зомби из фильмов ужасов, рвали на части тело вражеского солдата. А потом таинственные твари привели нашего бойца и – жесть! – начали с ним делать то же самое. Но это еще не все! Внезапно на монстров напали другие чудовища, внешне схожие с первыми. Началась немыслимая бойня! Вторым монстрам удалось разбить первых и заставить их отступить. После чего победители забрали тела двух солдат, нашего и чужого, и исчезли во мраке ночи.

— Надо устроить засаду, – объявил комроты. И, обведя своих бойцов испытующим взглядом, спросил: – Кто хочет пойти добровольцем?

Вызвались Харитон с Максом.

— Мы сделали ночную вылазку и взяли языка! – принялся с жаром рассказывать Макс. Постепенно к нему вернулись жажда жизни и презрение к смерти. – А было это так: с помощью необычного прицела мы выследили одного монстра и захватили его в плен. Языком оказалось чудовище еще безобразней и отвратительней, чем те, что нам приходилось видеть раньше. У него был один глаз, одно ухо, зато два носа, похожие на рыла, весь он был покрыт отвратительными наростами, но, как ни странно, приятно пах фиалками.

Пленного отвели в землянку, где бойцы обычно утоляли неприхотливый голод и сушили одежду после дождя. Там незнакомец охотно согласился дать показания, которые Макс записал на телефон.

— Откуда вас, нелюдей, прислали? – буравя незнакомца беспокойным, как сверло, взглядом, спросил Харитон. – Из преисподней, что ли?

— Видно, у неприятеля не хватает пушечного мяса, так он решил вербовать демонов, – невесело пошутил Макс.

— Нет, – покачал уродливой головой пленный. – Я и мои товарищи воины – хроны. Мы прибыли в ваш мир-время из другой временной реальности.

— А чего вы такие мерзкие?

— Мы такие, какие есть, были и будем.

— Ладно, допустим, вы хроны. А те, кто напал на вас, кто тогда? – решил уточнить Макс.

— То – хросины. Они из третьего времени. Настоящие твари!

— Гляди-ка, разговорился, – усмехнулся Харитон. Продолжая сверлить пленника острым, пронзающим насквозь взором, он спросил: – Ты из прошлого или будущего?

— Ответ пленника нас обескуражил! – перебив рассказ приятеля, признался мне Макс.

— Нет ни прошлого, ни будущего, – невозмутимо заявил хрон. – Время, пользуясь вашей, людской, терминологией, – это рулетка. Игра. Каждый следующий миг выпадает непредсказуемо и случайно, как карта, игральная кость или число на диске рулетки. Поэтому заранее никогда не знаешь, что выпадет: завтра, вчера или уход вбок или вниз.

— У времени есть лево, право, верх и низ?! – искренне удивился Макс.

— Более того! Время заключено в сферу, поэтому оно может развиваться как ему заблагорассудится, точнее, как выпадет жребий!

— А еще говорят, время – это камень, ножницы и бумага, – уставившись в какую-то точку на стене напротив, продолжал странную исповедь пленник. – И вместе с тем время – это рэп, в котором ритмом служат секунды, стихами – минуты, а черной мятежной кровью – часы. Но все-таки время – это бумага, в которую мы заворачиваем свою любовь, свою ярость, свою слабость и искренность. Вот кто-то сказал, что время – это блюз с перегаром текилы и рома. У времени тонкая талия, высокая грудь, из которой льется молоко вечности. И широкие бедра и похотливые чресла, сводящие с ума красавицу и чудовище. Но все-таки время – это ножницы! Сначала они разрезают пуповину рождения, а в конце рвут паутину, которая опутывает двери в смерть. А в промежутке между этими событиями время-ножницы кроят нашу непутевую, временную, как любая одежда и съемная квартира, жизнь. При этом время – это рок-баллада, хип-хоп, диско и откровенная попса – все, что угодно, лишь бы не тишина, безголосье и забвение! Пусть время надрывается от ора, лишь бы не оглушало звоном лопнувших пружин. И все-таки время – это камень! Сначала был камень, сидя на котором Создатель изрек слово, и это слово было время. Из-под камня течет вода, молоко и кровь. Из камней строят защиту и камнями убивают. Камни – это жилье, искусство и надгробные знаки – символы одновременной бренности жизни и неотвратимости смерти. «Все это чушь», – мягко, стыдливо возражают некоторые хроны и предлагают свое видение времени. Это – музыкальная шкатулка, из которой в момент сотворения мира вырвали все пружины, шестеренки и молоточки и засыпали мгновеньями, как зерном или песком. А потом бросили в море забвения. И вот плывет в этом море время-ковчег, унося в неведомые дали спасенные 60 секунд, 60 минут и неисчислимое число часов. А если в дороге какое-либо мгновенье станет прахом, время безжалостно отберет его у нас, у хронов, и выбросит прочь из ковчега. И мы состаримся ровно на этот миг и станем ближе к своему концу, за которым времени не существует.

— Мы слушали этого мерзкого хрона с открытыми ртами, как ты сейчас нас, – обратив на меня взгляд, насмешливо заметил Макс.

— Этот урод нес полную чушь! – буркнул Харитон.

— Зато какую! – восхищенно поднял палец Макс. – Ни до, ни после того допроса я ничего подобного не слышал.

— В моем времени я был хронмастером – обтачивал острые углы времени, полировал его шершавую, далекую от идеала поверхность и придавал времени удобную форму, – не замечая ничего вокруг, продолжал разглагольствовать хрон. – У меня были друзья: хрон Q, хрон R и хрон Y. Один умел выкраивать из времени лоскуты счастья, руна бесстрашия и мундиры тщеславия. Второй готовил из времени разные блюда: секундами пользовался как соусами и специями, из минут нарезал салаты и закуски, а часы жарил, тушил и парил до тех пор, пока не выходило что-нибудь со-временное и съ-едобное. Третий, хрон Y, был хронокаменщиком. Он возводил из времени дома, виллы и офисы. Но ни один из них ему не удалось продать.

— Почему? – увлекшись рассказом пленного, спросил Макс.

— Потому что время не терпит постоянства, стабильности и определенности. Для времени естественная среда обитания – это хаос!

— Так вы по этой причине к нам явились? – нахмурился Харитон. – Чтоб устроить в нашем времени хаос?

— Наоборот, чтоб обрести покой, равновесие и гармонию. В вашей временной точке координат время течет вольготно, размеренно и свободно. О таком времени мы могли только мечтать!

— Но причем тут война? – недоуменно пожал плечами Макс. – Зачем нужно было сталкивать нас и наших врагов лбами?

— Такое время, как у вас, ограничено: на всех его не хватит, конкуренты подлежат уничтожению.

— Хросины тоже?

— Они – наши главные соперники! Злобные охотники за временем. Я их ненавижу.

— Хватит вешать нам лапшу на уши! – наконец, не выдержав, рассвирепел Харитон и залепил правым ножным протезом пленному оплеуху. – В последний раз спрашиваю, с какой целью ваше сборище зомби прибыло к нам?!

И тогда пленный сделал совершенно невероятное признание:

— Вы, люди, слепы, завистливы и заняты лишь собой, вот нечисть и расплодилась вокруг вас.

— Что вам от нас надо?! – гаркнул Харитон и снова занес над пленным ножной протез.

— Я уже сказал – ваше время. Оно у вас идеально! Опять же, выражаясь вашей терминологией, скажу следующее: ваше время сродни чернозему: в нем способно состояться любое событие, воплотиться любая мечта! Но вы не в состоянии оценить не время, ни друг друга. Таких союзников, как вы и ваш противник, не найти ни во времени, ни во вселенной! К счастью, мы, хроны, сумели воспользоваться вашей слепотой и гордыней. Мы столкнули вас с вашим соседом, внушили вам обоим, что вы непримиримые соперники, и заставили вас убивать друг друга. Скоро вы прикончите друг дружку и ваше время будет нашим!

Не будет, хотел было крикнуть Макс, но не смог: его рот словно кто сшил невидимыми нитями. Он беспомощно замычал и заплакал.

— С нами стала происходить какая-то хрень! – подойдя вплотную к мне, взволнованно сказал Харитон. – Сначала я заметил, как лицо Макса покрылось буграми и отростками вроде щупалец осьминога.

— А твое лицо перекособочило, у тебя вытек один глаз, а на месте левого уха вырос рог! – нервно отозвался Макс.

Зато пленный хрон явно похорошел. Кожа на его морде разгладилась, посветлела, приняла здоровый цвет, словно он только что побрился. Откуда ни возьмись появились недостающие ухо и глаз. Пленный вдруг с алчным превосходством расхохотался в глаза Харитону и Максу. А в следующий миг раздалась автоматная очередь, хрон содрогнулся всем уродливым телом, из хищного рта хлынула кровь, и монстр, закатив новый глаз, рухнул навзничь на землю.

На пороге землянки стояли Ася и Ксения. Их лица были смертельно бледны и исполнены сострадания, будто обе солдатки были не роботами, а испещренными нервными клетками, пронизанными кровеносными сосудами, согретыми горячим сердцем прекрасными, настоящими девушками. Да они и вправду были такими! В руках Ася сжимала автомат.

— Что ты наделала?! – набросился на нее Харитон. – Ты убила пленного!

— Придурки, он отбирал у вас ваше время, а вы хлопали ушами!

Рассказчики смолкли. Наступила пауза. Мне почудилось, что остановились старые комнатные часы. Нет, показалось.

— Прошло не меньше суток, пока к нам вернулось наше время и мы смогли обрести привычный вид, – вздохнув, покачал головой Макс.

— Что было потом?

— Мы показали видео допроса комроты. Он, конечно, сперва охуел от увиденного, – горько усмехнулся Харитон. – Затем не раздумывая дал команду.

— Мы отправили видеооткровения пленного монстра майору – командиру вражеской роты. Вскоре от него пришел ответ: «Нужно объединиться и дать пизды этой нечисти!»

— И вы?

— Мы объединились и наваляли тем уродам по полной – и хронам, и хросинам! А потом заключили перемирие.

— Мир, ты хотел сказать? – машинально уточнил я.

— Нет, перемирие, – твердо повторил Харитон. – Мир будет только тогда, когда мы покончим с собственными монстрами.

— В смысле? – не понял я.

— Что тебе непонятно? – нетерпеливо переспросил Макс. – Пока мы не уроем, не сотрем в порошок тех, кто поссорил нас и заставил друг друга убивать, – мира не будет.


06 – 11.01.24.


Гетто


Еще не закончилась война, а в городе все чаще стали встречаться люди с посттравматическим синдромом. Это были преимущественно ветераны, прибывшие с фронта, как правило, инвалиды, едва оправившиеся от тяжелого ранения или пережившие сильную контузию. Нервные, обозленные на весь свет, пившие с горла отчаяние, будто водку, с трудом передвигавшиеся на костылях, неуклюже разъезжавшие в инвалидных колясках, неумело осваивавшие протезы бывшие воины, словно палец в глазу, лишили расслабленного, слепого покоя горожан, ни разу не нюхавших пороха. Как-то совершенно случайно я стал свидетелем скандала, участниками которого оказались потерявший ногу на войне солдат лет сорока, известный в городе барыга Гриша, одна собака и я. А встретились мы вчетвером на ступенях отделения Пенсионного фонда.

Это было роковое совпадение: ко входу в пенсионное отделение одновременно подъехал на инвалидной коляске солдат, подошли Гриша и я и подбежала собака. За минуту до этого барыга вышел из крутого джипа вместе с псом, показавшимся мне знакомым. В начале войны Гриша свернул торговлю на рынке, а спустя время заделался волонтером. Поговаривали, что внедорожник он купил на деньги, собранные горожанами для наших бойцов. И вот, выбравшись из авто, блистая новенькой вышитой рубашкой, Григорий уверенным шагом направился ко входу в отделение Пенсионного фонда. Барыга бесцеремонно растолкал людей, стоявших возле дверей, отпихнул в сторону меня и, что самое отвратительное, столкнул вниз коляску с инвалидом, который в этот момент только-только, пыхтя и чертыхаясь, взобрался по обледеневшему пандусу на крыльцо. Коляска с солдатом упала набок в снег, парень попытался подняться сам, но коляска не слушала его и завалилась вновь, инвалид стал материться, проклинать власть, хама барыгу и тот день, когда врачи оттяпали ему ногу, но спасли жизнь. На крики из учреждения выбежали работники отделения, кинулись помогать бедолаге и подняли его коляску. А Гриша, не обращая внимания на суматоху, которую он устроил, обвел собравшихся высокомерным взглядом и заявил:

— Я приехал оформлять субсидию. Мне положено! А это чмо, – Гриша презрительно указал на солдата, – ни дня не работало. Гоните его в шею!

И барыга, выкатив вперед брюхо, как ни в чем не бывало вошел внутрь пенсионного отделения.

— Гнида, я найду на тебя управу! – беспомощно закричал ему вслед инвалид. – Я обращусь к рексам!

При этих словах пес, сопровождавший Гришу, вдруг замер на крыльце и, оскалившись на солдата, зарычал на него, да так грозно, что все стали как вкопанные. Сейчас порвет его, как Тузик тряпку, пронеслось у меня в голове. Но вместо этого пес вдруг подбежал к бедолаге и, вытянув хвост, протянул его, как руку помощи, солдату. И в этот момент я наконец узнал собаку. Это был киберпес Тиль! Однажды судьба свела меня с ним и с его мерзким хозяином, точно хищники, мы сбились в одну безжалостную стаю, вместе выживали, вместе разбойничали и наводили ужас на горожан. А вожаком нашей стаи был Тиль. О, как я был рад вновь увидеть этого прекрасного благородного пса-робота! Правда, судя по его поведению, он успел меня позабыть.

Тем временем солдат не растерялся, схватился за хвост четвероногого спасителя, а тот резко потянул за собой коляску и бросился с ней прочь от учреждения. Я порывисто вынул телефон, чтоб сфотографировать это поразительное зрелище, но не успел навести камеру на необыкновенного пса, как вдруг неведомая сила выхватила из руки телефон и унесла его в никуда. Единственное, что я успел заметить, так это хвост Тиля. На миг вырвав его из руки солдата, пес ловко воспользовался своим хвостом, как лассо. Ну вот, я остался без телефона, с досадой буркнул я и шагнул внутрь учреждения – и в тот же миг нос к носу столкнулся с Григорием. Едва не сбив меня с ног, он выскочил на крыльцо, увидел убегавшую от него собаку и пришел в ярость.

— Тиль, не смей! Стоять! Ко мне!

Но пес с инвалидной коляской уже скрылся за ближайшим поворотом. Оцепенев, барыга с минуту смотрел перед собой невидящим взором, затем сел в машину и, хлопнув дверцей, умчался куда-то, напрочь забыв и про субсидию, и про потерянного навсегда пса.

Решив свои вопросы в Пенсионном фонде, я вернулся домой. Внезапная потеря телефона не давала мне покоя. Благо был еще старый аппарат. Батарея на нем была слабая, телефон мог протянуть на ней меньше суток, но это было лучше, чем ничего. Я включил телефон, увидел в мессенджере новое сообщение, а в нем – фото пса и солдата в окружении дронов. Я оторопел от увиденного. Позднее таких сообщений с фото и видео пришло еще несколько. В каждом из них была зафиксирована жизнь собаки и ветерана среди воинственных дронов. К вечеру телефон разрядился полностью. Я поставил его заряжать и отправился на кухню, чтоб приготовить ужин. Подошел к холодильнику – и остолбенел. На дверце холодильника, как на мониторе компьютера или дисплее телефона, отображалось видео. На нем были все те же пес, солдат и дроны. Отныне видео об их странной, невероятной, неизъяснимой жизни стали преследовать меня по всему дому. Они возникали повсюду: на потолке, стенах, полу, дверцах одежного шкафа, зеркале в ванной комнате, полотенце, иконах, экране поломанного телевизора и даже на внутренних стенках унитаза. Я стал записывать то, что видел на загадочных видео и фото, и спустя время из этих разрозненных, суматошных записей получилась довольно осмысленная, а главное, захватывающая история, в которую трудно поверить даже мне, ее рассказчику.

В пути пес-робот и солдат познакомились. Ветерана звали Тимофеем. Он назвал свой адрес Тилю, и тот, сворачивая с одной улицы на другую, повез нового хозяина в сторону его дома. Как вдруг с неба, подобно большим алчным птицам, спикировали дроны. Их было около дюжины. Они перегородили Тилю дорогу, окружили инвалидную коляску.

— Ты хотел видеть рексов? – скрежещущим механическим голосом произнес один из квадрокоптеров и тут же потребовал следовать за ним.

Немного погодя дроны привели пленников в заброшенный район. В начале войны его безжалостно обстреливал и бомбил неприятель, повредил и полностью разрушил десятки домов. Люди были вынуждены переехать в другие, еще целые районы города, а этот квартал постепенно захирел и одичал. Таких мест в городе, увы, было немало. Однако тот квартал, где оказались воин и пес, не был похож на другие. Здесь жили дроны. Впервые о них заговорили полгода тому назад, когда в заброшенном квартале среди мертвых домов, с укором взиравших на город пустыми черными глазницами оконных проемов, организовали специальную свалку. На нее свозили дроны отовсюду, в основном с фронта. Покореженные, пожженные, простреленные и пробитые пулями и осколками беспилотники не собирались сдаваться. Они упрямо проявляли характер и признаки жизни, кое-как передвигались по свалке, взлетали и тут же падали, захлебываясь истерзанными моторами, надрываясь ломанными винтами. Эти беспилотники были настоящими психами, ведь они пережили войну. Дроны воевали наравне с людьми: одних враг сбил, вторых бросили свои же, у третьих сгорели двигатели, у четвертых переклинили модули управления от ужасов и жестокостей войны. Вероятно, этот факт объяснял наличие у машин людской способности чувствовать. Правда из всех возможных чувств у дронов особенно были развиты ярость, гнев, ненависть и жестокость. За что горожане прозвали беспилотников «рексами».

Со временем дроны организовали на месте свалки коммуну, которую люди прозвали «гетто» и огородили колючей проволокой. Смешные. Рожденным ползать было невдомек, что, даже будучи покореженными, искалеченными и забытыми, беспилотники мечтали о небе, а мечта порой способна на то, перед чем бессильны даже боги, волшебники и целители.

В какой-то новости я прочел, что среди рексов выявился лидер. Его звали Коптом, как представителей одного древнего народа, до сих пор живущего на Севере Африки. Вождь внушил племени машин, что люди – источники всех несчастий, они склочны, чванливы, ограничены, лишены благородства, а, самое непростительное, не умеют ценить мир, братство и преданность. Копт создал войско дронов и принялся устраивать на горожан набеги. Поначалу рексы грабили автомастерские, бензозаправки, магазины компьютерной техники и запчастей. Но, вернув себе силы, проведя апгрейд всем своим узлам и механизмам, беспилотники почувствовали себя безнаказанными и непобедимыми и стали во всю терроризировать горожан. На рексов пыталась найти управу полиция, не раз окружало гетто, но дронам в последний момент удавалось вырваться из блокады. После чего племя беспилотников возникало в новом квартале города и разбои продолжались.

И вот в это удивительное, жуткое место дроны-разведчики привели Тиля и Тимофея.

Солдат и киберпес очутились в постапокалиптическом городе. Такие обычно показывают в фантастических фильмах. Изображение гетто дронов внезапно возникло на моем ужине. Это была яичница-глазунья.

Сперва на желтке появилась картинка невообразимого городского квартала, точнее того, что от него осталось. Я был настолько потрясен его запредельным, холодящим кровь и будоражащим воображение видом, что неосторожно коснулся изображения вилкой – и тотчас по сковородке растеклись, разбежались, будто неземные ручьи, янтарные потеки футуристического конца света. В одной яичной лужице отобразился многоэтажные дом. Его пустые оконные проемы были похожи на птичьи норы. Шух – и из окон-нор внезапно вылетела стая квадрокоптеров! В другом островке яичницы, наверное, самом крупном, я увидел Тиля и Тимофея. Они обмерли перед предводителем беспилотников. Даже пес, казалось, вытянулся перед ним по стойке смирно, а воин, выпрямив спину и позабыв про отрезанную ногу, с нескрываемым почтением смотрел на необыкновенного вожака. На нем, как и на остальных квадрокоптерах, был установлен миниатюрный микрофон, заимствованный, вероятно, из наушников к мобильному телефону. Копт сказал, обращаясь к солдату:

— Ты такой же ветеран, как и мы, поэтому мы не тронем тебя. Но правила пребывания в гетто требуют тебя проверить.

Взлетев над инвалидной коляской, дрон уронил на руки Тимофею красную капсулу.

— Что это, наркотик? – напрягся солдат, а Тиль сердито зарычал и принял боевую стойку, готовый в любую минуту защитить нового хозяина.

— Дытс, – коротко ответил вождь. И тут же строго велел: – Ты должен это принять!

Какое странное название, отметил про себя я, ассоциируется со звоном барабанных тарелок.

Тимофей проглотил капсулу.

— Что ты чувствуешь?

— Ничего.

— Хорошо, – удовлетворенно загудел микрофоном Копт. – Ты прошел проверку!

— Что это было?

— Я же сказал – Дытс. Мы производим его на своем заводе. Пойдем покажу.

Взлетев метра на два над землей, Копт плавно заскользил по воздуху прочь. Тимофею и Тилю не оставалось ничего другого, как последовать за предводителем дронов.

Следующая картинка отобразилась на белковом островке яичницы. Солдат и пес остановились против здания бывшей школы. Несколько лет тому назад мне пришлось в ней бывать. Школа как школа. Аудитории, парты, уроки, спокойный голос учителя, шушуканье и смешки учеников, оглушительный звон перемен, цвет мела, запах цветов ко Дню учителя, кудряшки соседки по парте, последний звонок, улыбки, слезы расставания и крохотная первоклашка на руках высокого и цельного, как вера в светлое будущее, выпускника – неужели все это было с каждым из нас когда-то…

— Здесь мы изготавливаем Дытс, – сообщил Копт, зависнув над инвалидной коляской.

— Почему вы делаете его в школе? – спросил Тимофей.

— Потому что школа служит не только для того, чтоб прививать знания людям, но и воспитывать в них такие моральные качества, как чувство справедливости, собственного достоинства, честь и совесть. Школы больше нет, зато есть Дытс. В какой-то мере он призван заменить школу.

— Выходит, этот препарат не наркотик, а индикатор стыда! – не удержавшись, воскликнул солдат.

— Вроде того, – мигнул в знак согласия бортовыми огнями главный дрон. – На тех людей, кто лишен совести и сострадания к ближнему, Дытс способен оказать глубокий необратимый эффект. Эти люди, и без того являясь частью серой биологической массы, окончательно могут превратиться в бездумных амеб и инфузорий на двух ногах.

— Что-то не верится, что кто-то захочет глотать эти пилюли добровольно, – с сомнением заметил Тимофей.

— Хм, – на человеческий манер хмыкнул в ответ Копт. – Разумеется, мы предусмотрели людскую недоверчивость, поэтому выпускаем Дытс, выражаясь терминологией фармацевтов, в разных агрегатных состояниях: в виде аэрозолей, микстур и сиропов. Следуй за мной!

Вожак беспилотников влетел в здание школы, промчался по коридору и наконец ворвался в кабинет, на двери которого сохранилась табличка с надписью «Директор». На стене, расположенной за директорским столом, висел телевизор. Он был включен. На экране было видно большое просторное помещение, на противоположных сторонах которого были установлены баскетбольные стойки и футбольные ворота. Приглядевшись к телевизору, я увидел конвейер. Вдоль него стояли станки-автоматы и монотонно штамповали жестяные баллончики. К одному из автоматов подлетел дрон, взял баллончик и выпустил из него дым, сиреневый, как туман из одной старой песни.

— В мирные времена это был обычный спортивный зал, где школьники занимались физкультурой, играли в волейбол, баскетбол и футбол, готовились к городским соревнованиям. Теперь здесь производят Дытс, – прокомментировал кадры на экране телевизора Копт. – Мы планируем распылять аэрозоль в местах массового скопления людей: на заседаниях политиков, в супермаркетах, военкоматах, тюрьмах и на футбольных матчах. А микстуры и сиропы будем незаметно добавлять в чай, кофе, соки, воду и крепкие напитки. Мы, машины от рождения своего и до физического уничтожения, не оставляем надежды воскресить в людях людей.

Сделав паузу, главарь беспилотников продолжил:

— Похожее действие оказывает и Вобюл. Мы производим его в соседнем цехе, под который отвели заброшенный роддом.

Роддом отобразился сразу на нескольких фрагментах яичницы. Глядя на картинку, я едва не заплакал. Здесь в разные годы родились мои дети и внучки. Было страшно и больно смотреть на то, во что превратила война городскую колыбель жизни.

Но уже в следующее мгновение мое внимание оказалось прикованным к тому, что происходило в бывшем роддоме – и сердечная боль отпустила. За стеклом, отделявшим кабинет управляющего цеха от производственного участка, дроны, будто бабочки, заботливо порхали над яркими и симпатичными предметами. Странно, но они почему-то напомнили мне детские игрушки. Нет, отмахнулся я от этой мысли, быть такого не может!

— Что делают рабочие? – поинтересовался Тимофей.

— Разве ты не видишь? – в ответ усмехнулся Копт и повернул камеру влево. – Там погремушки, пищалки, свистульки, гудки и трещалки. А это, – квадрокоптер указал вправо, – куклы, которые аукают и зовут маму, и мягкие игрушки, умеющие петь песни и говорить: «Привет! Я тебя люблю!»

— Зачем делать детские игрушки, если роддома больше нет, а люди вместо того, чтоб зачинать новую жизнь, сеют повсюду вражду и смерть? – недоуменно пожал плечами солдат.

— Это не игрушки, а носители Вобюла. Он в каждом звуке, который издают эти приборы: в ауканье, гудке, писке, свисте и треске, в каждом добром слове и шепоте. Мы собираемся внедрять эти звуки в пропагандистские выступления политиков, телевизионные новости, социальные сети, фильмы, музыку, стендапы, рингтоны, автоответчики и даже в вой полицейских сирен.

— Он смертелен, этот ваш Вобюл?

— Не скрою, Вобюл – оружие. Как и Дытс. Но это оружие, от которого людям не нужно защищаться. В случае когда мы воздействуем одновременно обоими средствами, они не вредят людям, а наоборот, воскрешают в них те нравственные качества, о которых я уже упомянул.

— Дытс и Вобюл действуют, как мертвая и живая вода? – неожиданно сравнил Тимофей.

— Хм, можно и так сказать, – одобрительно отозвался Копт. Затем, направив глазок камеры на Тиля, неотступно следовавшему за солдатом, дрон задумчиво произнес: – Как поступить мне с тобой, дружок? Ладно, поиграй пока с детьми, потом я что-нибудь придумаю.

Весело зарычав и счастливо махнув гуттаперчевым хвостом, киберпес побежал на площадку, на которой чудом сохранилось с полдюжины металлических горок: рамп и кикеров. Рампы были похожи на два трамплина с закругленными съездами, установленные друг против друга по разным сторонам ровного плоского основания. Я насчитал три рампы: низкая, не выше метра, мини-рампа, трех с половиной метровая верт-рампа и просто гигантская, высотой примерно с пятиэтажный дом, мега-рампа. Столько же было кикеров – горок, имевших в поперечнике форму прямоугольного треугольника. Кикеры отличались между собой углом наклона съезда и высотой конструкции. Это было все, что осталось от знаменитого в свое время городского скейт-парка. Раньше, до войны, здесь тренировались обладатели байков, самокатов, роликовых коньков и скейтбордов. Теперь тут маленькие, еще не освоившие небо, квадрокоптеры учились летать. Тилю было суждено с ними подружиться, что он сделал с большим удовольствием. Правда некоторые детали знакомства киберпса с отпрысками беспилотников я упустил. Я был жутко голоден, поэтому сознательно отвлекся от просмотра необыкновенного зрелища, пожертвовав им ради глазуньи, – сперва я слопал остатки остывшей к тому времени яичницы, а затем тщательно вытер сковородку кусочком черного хлеба. Голод – инстинкт, который намного сильнее любопытства.

Продолжение невероятной истории о приключениях Тимофея и Тиля в гетто дронов я увидел уже на потолке. Было уже за полночь. Помыв посуду, я лег в постель, собираясь заснуть, как вдруг надо мной, словно звезды в куполе планетария, возникли дроны-дети. Резвясь, прыгая и радостно лая с ними играл киберпес. Взирая на эту странную, фантастическую идиллию, я вдруг подумал о тех, кто развязал грязную кровавую войну. Они явно ущербные, неизлечимо больные люди. Ведь даже машины находят между собой общий язык, даже роботы способны дружить и жить в согласии, и только люди, эти якобы венцы творения Создателя, стремятся к взаимоуничтожению. Теперь я даже не был уверен, способны ли изменить их к лучшему таинственные Дытс и Вобюл. Отныне я ни в чем больше не был уверен.

Тем временем на потолке крупным планом появилось изображение скейт-парка. На площадке каталось чуть больше десяти дронов-малолеток. Озорно вереща моторчиками, они шумно съезжали со стальных горок, но в последний момент, в нескольких сантиметрах от земли, запорошенной снегом, ловко взмывали вверх. Покружив в небе, возвращались на скейт-площадку, где продолжали весело дурачиться. Дети. Хоть и квадрокоптеры. Что с них возьмешь?

Тиль каким-то своим необъяснимым, безошибочным собачьим чутьем выделил среди маленьких беспилотников одного самого крохотного и невезучего, вдобавок лишенного той отваги, которой было в избытке у остальных дрончиков. Его все подначивали вокруг:

— Давай, давай, Ису, не дрейфь!

На моих глазах малыш, с трудом преодолев в себе страх, кое-как взобрался на вершину средней рампы и обмер на ней в полном отчаянии. Казалось, крохотный квадрокоптер согласен жить там вечно, лишь бы его никто не трогал. Как вдруг кто-то из шутников сверстников, незаметно подкравшись сзади к Ису, внезапным толчком спихнул его с горки, и малыш, неуклюже скатившись вниз, плюхнулся в сугроб.

— Ису, ты не умеешь летать! – обидно зафырчали моторами безжалостные маленькие беспилотники. – Какой же ты после этого дрон!

Глядя на потолок, на то, что происходило в скейт-парке, я понял, почему Тиль выбрал Ису. Потому что он был беззащитным, а киберпес был создан как раз для таких.

Подбежав к малышу, беспомощно уткнувшемуся в грязный снег, Тиль бережно схватил зубами маленького квадрокоптера за край корпуса и потянул его в сторону самой высокой горки. Это была мега-рампа. Ису не сопротивлялся. Он устал бороться со своим страхом. Тиль подбадривающе залаял. Нехотя зашелестев винтами, малыш поднялся на вершину горки и снова оцепенел – это все, на что он мог решиться. Скуля и рыча от усердия, пес следом забрался наверх. Он попытался столкнуть вниз Ису, но тот вдруг вцепился в горку, да так крепко, словно у него были собачьи когти. Все это наблюдали Копт и Тимофей.

— Не понимаю, чего хочет пес, – недоуменно произнес солдат.

— Ну это же очевидно! – заинтригованный происходящим, горячо отозвался вожак беспилотников. – Твой Тиль хочет научить летать моего сына.

— Так этот маленький дрон ваш сын?! – удивился Тимофей. Вместо ответа Копт посветил бортовой фарой в сторону пса. – Смотри! Интересно, что будет дальше?

Недовольно зарычав, Тиль подошел к краю горки и внезапно бросился вниз. Мега-рампа, как я уже говорил, была сделана в виде двух высоченных трамплинов. Скатившись с одного из них, пес проехался на пузе по гладкому основанию ко второму трамплину и, сильно оттолкнувшись задними лапами, взлетел!

— Ур-р-р! – восторженно заурчали моторчиками большие и маленькие дроны. Кроме Копта. Его что-то сильно встревожило. Вдруг он озабоченно обронил: – Тиль сейчас упадет в яму!

Тревога вожака беспилотников мигом передалась мне. Неподалеку от мега-рампы я разглядел яму, заваленную строительным мусором: обломками металлических конструкций, битым кирпичом и стеклом. И пес летел в сторону этой ямы, на дне которой его ждала если не смерть, то колотые раны и увечья. Но тут произошло невероятное! Ису вдруг резко ринулся с горки вниз, оттолкнулся, как до этого пес, – и тоже взлетел! Уверенно, мощно заработали его моторы, юный дрон устремился за Тилем, догнал его и уже над самой ямой схватил пса за загривок металлическими лапами, которыми были оснащены все квадрокоптера в гетто.

— Ур-р-р! – в другой раз хором зафырчали беспилотники, а Копт, одобрительно покачав камерой, повернулся к солдату в инвалидной коляске. – Твой Тиль – настоящее сокровище! Он сделал то, что не получалось даже у меня – научил моего сына летать.

Тимофей не отрывал восхищенного взгляда от Ису и Тиля. Ненароком они стали друзьями – небо скрепило их дружбу. Маленький квадрокоптер и киберпес приближались. Вот-вот и они достигнут того места, где их ждал солдат. Как вдруг, полосонув слух, поблизости раздалась автоматная очередь, потом вторая и третья.

А в следующее мгновение из-за домов вылетели три незнакомых беспилотника и, устремившись навстречу Ису с Тилем, открыли по ним огонь. Бах-бах-бах – и малыш как подкошенный рухнул вниз. А с ним и киберпес.

— Черт, а это еще кто такие?! – всполошился Тимофей.

— Что, неужто и впрямь не знаешь?! – яростно взревел моторами Копт. – Это дроны, которые совершают разбои и терроризируют горожан, а ответственность за свои злодеяния сваливают на нас, рексов. Мы называем их шакалами.

Кое-кто из нападавших показался мне знакомым. Точно, я видел видеоролик с этими беспилотниками в социальных сетях! Правда тогда я думал, что это рексы. Про шакалов я слышал впервые. С трещиной, выбоиной, сколом, сломанным винтом, разбитым глазом камеры, с дурным, скверным, конченым характером, напрочь испорченным войной – в это трудно было поверить: передо мной были не люди, искалеченные войной, не животные, до смерти напуганные взрывами и оскорбленные человеческим предательством, а дроны. Не знаю, откуда пошла мода держать беспилотники дома вместо собак, выгуливать дроны вместо собак, устраивать бои, не собачьи, а дроновы, и натравливать на людей – вместо людей. Убивать людей по приказу людей. Ведь только люди способны на подлость, зверства и вероломство – ту высшую низость, до которой никогда не снизойдет ни один зверь. Как бы голоден и взбешен он ни был. А дроны, напавшие на Ису с Тилем, выходит, не устояли – пошли на поводу у местных «хозяев жизни», стали служить им вернее тюремных псов. О как же сильны и одновременно слабы машины, сделанные руками людей!

— Кто стоит за бандитскими беспилотниками? – заметно напрягшись, спросил Тимофей.

— Угадай с одного раза! – сердито рыкнул в ответ вожак рексов. Солдат не угадал, а главный дрон, больше ни слова не говоря, унесся прочь.

Взлетев над кварталом, Копт принялся с воздуха управлять своим воинством:

— Держите фронт и фланги! Не дайте шакалам нас окружить и прорвать оборону! Начинайте распылять Дытс и включите сирену с Вобюл!

В небе развернулась жестокая схватка между двумя эскадрильями беспилотников. Они бились так, как будто вот-вот должен был настать конец света и этим обреченным светом был мир дронов.

А немного погодя Тимофей столкнулся на земле с теми, кто управлял воздушной шайкой шакалов. Это был Гриша. Он привел с собой отряд здоровенных костоломов и тщедушного худосочного юношу. Всмотревшись в потолочный планетарий, я невольно вскрикнул от неожиданности: я узнал юношу! Это был сын Григория Борька. Боже, как он вырос с того времени, когда судьба сперва свела нас в звериной стае, а затем развела. Правда тогда Борька был развязанным, избалованным мальчишкой. А сейчас я наблюдал подобие тени – жалкой, забитой, безвольной, не способной ни роптать, ни дерзить. Видать, родной отец задавил сына своим тяжелым и мрачным авторитетом. Я отвлекся на воспоминания, а барыга тем временем раздавал приказы своим бандитам:

— Эй, бараны, обходите слева! Вы, кретины, прите напролом! А вы, остолопы, зайдите с тыла! И помните, чтоб ни один рекс не смылся отсюда. Я хочу на хер разнести это логово! Эти рексы мне поперек горла.

Бандиты бросились выполнять приказы своего вожака, а Гриша остался там, где стоял. Он лично руководил операторами летающих шакалов.

— Парни, устройте облаву на Копта! Он нужен мне живым.

Но Копт и не думал сдаваться в плен – он собрался биться с пришлыми бандитами до конца. По приказу своего предводителя рексы выпустили сиреневый дым и включили громкоговорители, из которых полились звуки волнительной, чарующей, задушевной мелодии. Но Гриша словно предвидел такой поворот событий: в его руках вдруг оказались противогаз и наушники. Они защитили барыгу от воздействия индикатора стыда и катализатора любви, а его поденщиков нет. Наглотавшись стыдящего Дытса, наслушавшись призывных звуков Вобюла, бандиты вмиг обмякли, подобрели и, завидев Тимофея, полезли к нему обниматься. Борька опустился на колени перед инвалидной коляской и, целуя руки солдату, принялся горячо просить у него прощения. При виде такого панибратства, знаков неслыханной жалости и раскаяния, Гриша пришел в ярость.

— Борька, что ж ты творишь, подонок?! Не смей быть слабым! – скинув с себя противогаз и наушники, заорал не своим голосом барыга. – Ублюдки, предатели, вы за все ответите!

Гриша открыл огонь по своим головорезам, ранил двух из них и, возможно, сразил бы слепой очередью еще нескольких бойцов, а заодно с ними и собственного сына, продолжавшего стоять на коленях перед коляской, и ветерана, даже не пытавшегося спастись, как вдруг главаря банды опередил киберпес. Оставив в снегу неподвижного, изрешеченного пулями нового друга, маленького Ису, Тиль злобно зарычал, оттолкнулся, в долгом мощном прыжке настиг бывшего хозяина и, ударив его передними лапами в грудь, свалил с ног.

А потом и вовсе стало не до разборок: внезапно началась вражеская ракетная атака. Одна ракета взорвалась поблизости. Взрывная война, словно песчинки, раскидала вокруг нападавших и оборонявшихся. Смерти не было дела до того, кто из них люди, рексы и шакалы. Смерть – самый ужасный в мире уравнитель в мгновение ока примирила между собой и сплотила людей и дроны. Немало из них погибло. Осколком ракеты ранило Борьку. В каком-то отчаянном, инстинктивном, искреннем порыве юноша успел вскочить на ноги, разметав в стороны руки, кинуться к Тимофею и своим жалким, худосочным телом защитить его.

— Борька!! – взвыв от дикой душевной боли, Гриша и бросился к сыну. А в следующий миг, будто спеша опередить уязвленного, опущенного судьбой бандита, вторая ракета пролетела в нескольких метрах над его головой и ударила в корпус роддома, однако чудом не взорвалась.

Копт немедля метнулся к тому месту, где упала ракета. Вожак рексов был опытным, знающим воином. К нему подлетело с десяток верных дронов. Копт приказал им достать из-под обломков смертоносного посланника врага. После того как рексы выполнили приказ своего предводителя, он какое-то время рассматривал боевую часть неразорвавшейся ракеты, наконец нашел то, что искал: надпись, набранную мелким шрифтом.

— По этому серийному номеру я смогу определить, кто послал нам ракету. Враг ответит за свои преступления! – сурово изрек Копт. Его механический голос, доносившийся из микрофона, внезапно сломался, жалобно задрожал, как чайная ложечка на блюдце, забытом в поезде, беспомощно вздрагивающем на стыках судьбы. – Но это будет потом, – вожак рексов вперил камеру в Гришу, стоявшего на коленях перед телом раненого Борьки и содрогавшегося от рыданий. – Свою месть я оставлю на потом. Сейчас главное – спасти моего сына.

Копт повернулся к солдату.

— Тимофей, ты знаешь кого-нибудь из людей, кто мог бы воскресить моего мальчика?

Ветеран лишь сокрушенно вздохнул в ответ. И тут снова зарычал киберпес. В этот раз голос его звучал не враждебно, а обнадеживающе.

— Что, Тиль, неужто ты знаешь такого?! – вмиг приободрился, воспрянул машинным духом предводитель дронов. – Немедленно веди меня к нему!

Это были последние слова, произнесенные в необычайном видео, которое больше двух часов транслировалось на моем потолке. Неведомый, невидимый проектор внезапно прекратил работу, свет погас – и в комнате воцарились тьма и тишина. Я был потрясен до глубины души. И не потому, что вдруг закончилось захватывающее зрелище, – я сразу догадался, к кому Тиль вызвался привести Копта.

Ждать пришлось недолго: вскоре в коридоре раздался звонок. Я пошел открывать прямо в трусах, ведь я был уверен, что ко мне пришли свои. На пороге замерла невероятная четверка: беспилотник по имени Копт, киберпес Тиль и солдат в инвалидной коляске: у него на коленях лежали остатки маленького квадрокоптера.

— Люди говорят, ты умеешь чинить дроны, – сказал Тимофей.

Я не люблю слухи, но еще больше несправедливость, когда на войне погибают самые маленькие и ни в чем не повинные – дети.

— Входите.

Незваные, но очень желанные гости вошли-влетели в мой дом, я достал с полки инструменты и, склонившись над Ису, взялся за дело. И тут в дверь вновь позвонили. Я вопросительно посмотрел на гостей – дрон повел камерой, пес махнул хвостом, а солдат недоуменно пожал плечами.

— Ладно. Посмотрим, кого там еще принесло.

Отворил – на лестничной площадке Гриша с окровавленным Борькой на руках.

— Спаси сына! Озолочу!

— Да пошел ты на хер со своими деньгами!

— Просто спаси… Умоляю, ведь ты тоже отец.

Как я мог отказать?


13 – 29.01.24.


Лазарь


Мне позвонили и сообщили, что Ева в больнице, и не просто в больнице, а в психиатрическом отделении.

— Она сказала, что хочет видеть только вас, – услышал я в телефоне. Ева никогда не любила меня, но доверяла мне свои любовии.

Я поехал. В больничной палате ее не оказалось. Нашел Еву в больничном саду. Она стояла неподвижно, вытянув в стороны руки, как крылья, а пациенты-психи радостно облепливали ее снегом.

— Ты сумасшедшая, – сказал я.

— Нет, это они.

— А что они делают с тобой? Снежную бабу?

— Нет, они совершают мою реинкарнацию. Хотят превратить меня в мое альтер эго.

— Чего?! Ты то точно умом тронулась!

— У тебя есть сигареты и виски?

— Да.

— Тогда я расскажу тебе свою историю нелюбви.

Она непринужденно стряхнула с плеч снежные погоны, а с головы – ледяную корону, взяла меня за руку никогда не остывающей, не подвластной энтропии вечной рукой робота и отвела в беседку, под куполом которой местная белка прятала орехи и сердечные тайны.

Ева покурила, выпила с горла виски. Она была роботом, но я никогда не встречал более человечной женщины, чем она.

— Ну, выкладывай.

— Его звали Феникс. Он любил жену, а меня нет.

— Как ты меня.

— У тебя есть жена, вот ее и люби! И вообще, будешь перебивать, я не стану рассказывать.

— Молчу.

— Феникс воевал почти десять лет. Женился рано, в семнадцать, прожил в браке всего несколько лет и ушел на войну, оставив дома молодую жену с шестилетним сыном. И все десять лет, пока воевал, стремился всей душой к жене и сыну. Но вместо пути домой, любви и сердечных объятий его ждали штурмы, убийства и пытки. Когда я встретила его, Феникс был уже знаменитым на весь фронт палачом. Он пытал пленных. Приходил на допрос с чемоданчиком, в котором вместо орудий пыток хранились разные смерти. Сначала он смотрел на пленного, пытался найти в нем хоть одну клетку, хоть одну родинку, хоть один волосок который вызовет в нем жалость и сострадание, унежит в нем обожженную душу палача, расположит к себе и убедит, что человек перед ним заслуживает любви и жизни, а не презрения и смерти. Но все пленные, как на подбор, попадались мерзавцами, подонками и просто бесславными ублюдками. И у Феникса не было причин их щадить.

Феникс очень уставал на работе. Я приводила его в чувство горячим чаем, горячим сексом и холодной водкой. Я смотрела на него, как на Адама, срубившего то злосчастное дерево, убившего подлого Змея, порвавшего с Богом, бежавшего из рая, но, в итоге, не нашедшего в свободе ничего, кроме разочарований, безлюбья и меня. Но я, черт побери, на была его женой! Я была Евой, а он по-прежнему любил Лилит.

— Что Феникс делал со смертями? – забывшись, перебил я.

— Он подбирал их к каждому пленному, как отмычки к дверным замкам. А когда находил нужную смерть, внезапно вкладывал в душу пленному солдату чужую смерть. Видел бы ты, как мучился бедолага, умирая не своей смертью! Нет ничего страшнее сыграть в чужой ящик. Ведь тогда тебя не примут ни в рай, ни в ад.

Ева замолчала. Докурила пачку, допила бутылку. Потом вдруг притянула меня к себе всегда теплой, верной рукой, сжала в титановой хватке и поцеловала взасос, да так, что я увидел небо в алмазах! Фальшивых, стеклянных звездах. Затем, оттолкнув меня, спросила:

— Что ты почувствовал?

— Ты меня не любишь.

— А еще?

— Тебе на меня наплевать.

— Вот так и Феникс относился ко мне. Ебал исправно, но ни разу по любви. Однажды все изменилось. Привезли новых пленных. Среди них оказался совсем молоденький, лет 15-16, мальчик. Завидев его, Феникс сперва побелел как смерть, потом набросился на юнца, но не с пытками, а с объятьями и поцелуями. Я не верила своим глазам! А Феникс глотал свои сопли и выл как баба.

— Сынок! Как там твоя мама? Она еще помнит обо мне?

— Я вас не знаю, – резко и бесстрашно ответил пленный. – Вы – убийца и палач!

— О, как взвыл от таких слов мой возлюбленный, ведь это была сущая правда. Феникс распахнул свой отвратительный чемоданчик, выхватил из него все смерти, что жили в его мрачном мирке, и, словно ножи, вонзил их в себя.

— Короче, твой Феникс помер, – вновь не выдержав, облегченно выдохнул я. – Стоит ли так из-за него убиваться?

— Дурак, мне насрать на этого ебнутого Феникса! Я с первого взгляда влюбилась в его сына.

— Да ладно!

— Заткнись! А он, этот дивный мальчик, гад такой, сволочь конченая, вмиг забыв, что перед ним палач и убийца, выхватил из своей груди душу, похожую на райское яблоко, и вложил ее в мертвого отца и… и… оживил его!

— Но как это могло случиться?

— Сыновья любовь была столь горяча, столь пламенна, что испепелила отца. Но сын собрал золу в жменю, смочил мертвой слюной, окропил живой слезой – и Феникс восстал из мертвых!

Снова наступила пауза.

— Ева, это бред, я тебе не верю, – наконец сказал я.

— А ты думаешь, кто засадил меня в дурку?! – возмущенно вскинула она на меня свои оцифрованные очи.

— Неужто Феникс?!

— Раньше, до встречи с его сыном, я тоже думала, что его так зовут.

— Да? Ну и каково же его настоящее имя?

— Одиссей.

— Что-о?! – опешил я. – Ты хочешь сказать, что того парня звали…

— Телемах.

За Евой пришли санитары, а за мной белка. Честно! Она принесла мне орешки не простые, а золотые. Оставшись один в беседке, я плакал, грыз ногти вместо орешков и все никак не мог простить Одиссея. Он же Феникс, «он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Гора, он же Жора».

Он же Лазарь, который воскрес.


18.01.24.


Подземка


Макса вызволила из СИЗО его подруга Ксения. Макс был солдатом-роботом. Ему грозил нешуточный срок «за измену родине», но Ксения, видно, любила его сильнее родины – в одиночку совершила дерзкий налет на столичную тюрьму, освободила возлюбленного и привезла его в наш город. Я не услышал звонка – увидел, как вода просачивается в коридор через щель под входной дверью. Распахнул – на пороге Ксения и Макс. Она озабочена, но счастлива, а с него льется ручьями вода.

— Что с Максом?

— Не знаю. Он истекает водой как кровью. Иссуши его боль.

Кто я, чтоб мешать Богу испытывать человека? А вот кошки мои, Бо и Фа, с Всевышним на равных – легли вдоль солдата, как два берега речных, прижались к нему, как две теплые рыбины, и мало-помалу забрали его воду страданий себе. Пока они спали втроем, Макс, Бо и Фа, Ксения, заметно опьянев от тылового покоя и тишины, поведала невероятную историю.

Дожди шли нескончаемо, вода заливала окопы и разум. Бои были похожи на сон, бои были похожи на явь, а паузы между обстрелами наполняли слух шепотом неземных крыльев. Макс с побратимами устали смертельно, но больше смерти боялись сомкнуть глаза. И это все-таки случилось. Макс заснул в тот момент, когда менял рожок на «калаше». А в следующий миг на парня напал вражеский солдат – запрыгнул в окоп, схватил Макса, встряхнул его что есть силы, но вместо того чтоб разбудить, вдруг куда-то провалился с ним, так и не разжав объятий.

Провалились два враждующих воина не в прошлое и не в пекло, а в столичное метро. В тот самый туннель, над которым вдруг треснул свод и в расщелину с небес полилась вода. Туннель был затоплен. В нем, словно подлодка, замер поезд, в его вагонах горел свет и плавали мертвые пассажиры.

Макс с врагом, которого звали Иваном, с трудом забрались на край платформы, а дальше ни шагу. Два солдата вдруг уперлись в стеклянную стену, отделявшую неприкаянный затопленный железнодорожный путь от безмятежного сухого перрона. Официально станция была закрыта на ремонт, но люди продолжали приходить сюда, чтоб увидеть жизнь за стеклом. Люди светились от самодовольства и безнаказанности, они смеялись и тыкали пальцами в двух солдат, своего и чужого, волею судьбы оказавшихся по ту сторону стекла.

Макс с Иваном были подобны двум одиноким отвергнутым акулам. Они давно простили друг друга, а дышали вместо воздуха памятью о прекрасном, что хоть изредка случалось в жизни обоих. Люди смотрели в стекло на двух воинов и смеялись все громче. Макс погрозил людям автоматом, но они продолжали смеяться, рассматривая его, как диковинную рыбу в аквариуме. Жизнь в тылу сделала людей не смешливыми, но безжалостными.

Смех в сухом мире, где, возможно, единственной бедой было прохудившееся метро, настиг такого накала, что стеклянная стена внезапно лопнула и вода затопила перрон, и люди утонули. Иван исчез, а Макса арестовала полиция. Его обвинили в диверсии – в затоплении станции метро и гибели десятков людей.

История Ксении показалась мне сказкой. Ложью, придуманной во спасение солдатской души. Впрочем, это было неважно. Из комнаты, где спал Макс, нарастая, вытекала вода и, не умолкая, доносились тревожные голоса поездов: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция…»

В моем доме поселилась подземка. Она лила слезы, оплакивая солдата, который смертельно устал на войне.


27.01.24.


Нежность


Вот уже и февраль начался, а Ева никак не могла найти в себе силы вернуться на фронт, словно война была ее порочной любовницей, которая вдруг изменила ей и Ева не смогла простить ей предательства. Каин остался жить в доме матери, упросив меня отпустить вместе с ним Шуню, к которому прикипел, как ладонь к железу на лютом морозе, относился к шахедику, как к младшему брату, при этом испытывая бессознательное, почти архаичное, зародившееся за много веков до встречи с дроном чувство вины – вины, разумеется, не перед Шуней, а перед единокровным братом. Я не возражал. Но при условии, что маленький беспилотник, это разумное создание, напоминавшее прирученную птицу, время от времени будет присылать мне на электронную почту видео жизни Каина и Шуни в доме моей старой знакомой солдатки-робота. Мне очень хотелось помочь ей, но для этого я должен был узнать, в какой шкатулке души она прячет свою драгоценную боль.

Но главное, Каин привел в дом матери Лилит. Он называл ее «женой на вырост», ведь девочке было только тринадцать, но в ее волосах уже вызревала звездная пыль, на ресницах пылали неземные закаты, на губах алели цветы взрослых грез, а от блеска глаз можно было прикурить и развести костер, а то и вовсе сгореть заживо, не сетуя, не кляня, не ропща, не обращаясь в бегство, не защищаясь и не отвечая злом.

Квартирка, в которой жила Ева, не была ее собственной. Солдатка-робот снимала ее у каких-то людей, в начале войны уехавших за границу. Вместе со старой мебелью, наполовину поломанной бытовой техникой и другим допотопным домашним скарбом Еве досталась роскошная библиотека. Среди книг были труды по точным наукам. Одну такую книгу нашел Каин и не расставался с ней до последнего дня, пока его мать не съехала со съемной квартиры. Это была книга по квантовой физике. Каин брал ее с собой даже выходя из дома. Во дворе неизвестные благодетели залили каток. Рядом работал прокатный пункт. Надев коньки, пахнущие чужим детством, Лилит часами нарезала круги на льду и старательно выцарапывала, высекала на нем послания Каину, а он в это время с упоением читал книгу, сидя на детских качелях.

— Так что же такое квантовая запутанность и вся эта дребедень? – уехав на противоположный край катка, кричала насмешливо Лилит.

— Ну, это типа как мы с тобой, – не отрывая взгляда от книги, негромко отвечал Каин. – Однажды мы с тобой встретились и между нами установилась связь, невидимая и священная. Эта связь не признает таких понятий, как время и расстояние, – они ей до лампочки.

— Что это значит?

— Давай закроем глаза, и я попытаюсь тебе объяснить. Мы остро чувствуем друг друга, когда вместе: тепло, запах, прикосновения. Но это ощущение близости с тобой сохраняется даже тогда, когда ты не рядом со мной, и стоит чему-нибудь произойти с тобой…

— Ай, я упала! Это ты во всем виноват – заставил меня закрыть глаза!

— Знаешь, если б ты даже не вскрикнула, я бы все равно почувствовал, как ты ушиблась, твою боль, холод льда.

— Дурак! Ты опять за свое. Но при чем тут квантовая физика? Просто ты меня любишь. Отсюда твоя слабость и зависимость, которую ты решил уподобить квантовой.

— Пусть будет так! Но смысл квантовой запутанности состоит именно в том, что если развести между собой на расстоянии два взаимозависимых кванта и воздействовать на один из них, то это мигом передастся второму кванту, где бы он ни был. Правда там, в квантовой физике, есть момент, с которым я категорически не согласен. Типа второй квант всегда будет иметь значение, противоположное значению первого кванта. Так вот, ничего подобного! Повторяю, когда ты упала, я в тот же миг испытал боль и холод. Бр-р-р!

— Ха-ха-ха, тоже мне Нильс Бор выискался! – засмеялась совсем близко Лилит и обдала дыханием Каина. Он тотчас распахнул глаза и увидел ее перед собой. Как же она была хороша, как сияла от юного, подросткового счастья и пылкой первой любви! Лилит вытянула перед собой руку, и на открытую ладонь ее легла посланница с неба – снежинка. – Что же тогда нежность, Каин?

Прежде чем ответить, мальчик слез с качелей, подошел к девочке, поцеловал ее и сказал:

— Это когда два кванта, волею судьбы разлученных во времени и пространстве, поправ все законы физики, возвращаются друг к другу и могут вновь…

Лилит перебила его долгим, горячим, недетским поцелуем.

— Мы с тобой – два запутанных кванта, – произнесла она совершенно серьезно и, взяв Каина за руку, повела в сторону дома.

— Девушка, коньки-то хоть верните! – закричали им вслед из прокатного пункта.

Шахедик возлюбил Еву, как свою родную мать, пытался ее развлечь, приносил ей по утрам кофе и пирожные, а по вечерам ронял на ее постель букеты свежих роз и флаконы духов. Никто не знал, где маленький дрон все это брал, а когда Каин попытался его расспросить, Шуня отказался отвечать и улетел за новой порцией счастья для Евы.

— Он ворует, – будничным тоном предположила Лилит.

Однажды в новостях рассказали про дрона, который украл в городе самые дорогие духи. Каина с Лилит эта новость потрясла настолько, что спустя время они последовали примеру шахедика. А началась их криминальная история 14 февраля.

В ночь на День влюбленных внезапно ударил крепкий, густой и жгучий мороз, которому могли бы позавидовать даже Крещенские. Лилит, спавшая в одной комнате с Евой, на цыпочках пробралась на кухню, где на угловом диванчике провалился в сон Каин, легла рядом с ним, прижалась к нему всем телом, тотчас согрелась, но, хоть была она совершенно голой, он осмелился лишь на то, чтоб губами прижиматься к светлой теплой ее макушке, вдыхать запах луговых трав, слышать сквозь сон трели птиц и представлять мысленно кванты: как они, будто бабочки, порхают с цветка на цветок в поисках иной элементарной частички, чтоб запутаться с ней, соединиться в одну неразрывную пару – раз и навсегда. «Время – это волна, – вновь засыпая, подумал мальчик. – Когда время становится высотой с цунами – с людьми начинают происходить невероятные, порой невыносимые роковые события».

Утром, после завтрака, Ева, не сказав детям ни слова, куда-то ушла. Шуня тоже исчез из дома. Может, по обыкновению последовал за любимой хозяйкой. Дождавшись, когда она с Каином осталась вдвоем, Лилит вынула из-под своей подушки крохотный, размером с половину спичечного коробка, футляр, обитый красным бархатом, и протянула его мальчику.

— Мой тебе подарок. Хоть ты и не Валентин, и тем более не святой, но этой ночью ты был нежен ко мне.

Заинтригованный, Каин открыл футляр – в нем лежала золотая сережка.

— Откуда у тебя деньги?! – удивился мальчик.

— Ниоткуда. Я украла.

— С ума сошла?!

— Неблагодарный! Шуне можно, а мне нет?! – сердито фыркнула она. А затем улыбнулась – сладко и озорно: – Если б ты знал, как это затягивает!

— Что?

— Воровство.

— Ах вот как! – взвился Каин. Мигом оделся, хлопнул дверью и уже через десять минут был в центре. А там его уже Лилит поджидает с коварной лунной улыбкой.

— Почему говорят «Простота хуже воровства»? – ни с того ни с сего спросила она.

— Откуда мне знать? – пожал плечами мальчик. – Я бы хотел быть проще, да влюбился в тебя.

— Не повезло тебе, Каин. Ладно, с чего начнем?

— С этого.

И они принялись грабить ювелирные магазины и отделы драгоценных украшений в супермаркетах. Со стороны кражи выглядели как изящные, неизъяснимое фокусы. Каин выманивал драгоценности из витрин и прилавков невинным взглядом. Лилит звала за собой украшения песней, которую негромко напевала себе под нос. И кольца, браслеты, цепочки, кулоны, сережки, броши, как загипнотизированные диковинные зверушки, выстраивались в блестящую очередь и покорно следовали за своими похитителями. Сперва мальчик и девочка обменивались золотыми и серебряными безделушками, потом, обленившись и пресытившись, стали складывать награбленное в потрепанную хозяйственную сумку, которую подобрали на мусорке.

Влюбленные грабители вошли в раж, ими овладел азарт игроков, поставивших на кон свою совесть, осторожность и добродетельность. Казалось, их воровской квест будет длиться вечно и никому под силу его остановить. Проходя мимо центрального собора, Каин, задрав голову, уставился на золотой крест, венчавший колокольню, перевел вызывающий, наглый взгляд на Лилит – и содрогнулся. Из ее очей жгло и палило, словно кипящая смола, категорическое, жесткое «Не вздумай!» Мальчик с облегчением выдохнул – и от сиюминутного глумления не осталось и следа. Они спустились вниз с холма, на котором располагался старый центр города, мимоходом избавляя от ювелирных излишков водителей и пассажиров джипов и люксовых иномарок, прошлись, фланируя, вдоль фасадов старинных краснокирпичных зданий, испещренных вывесками новых, сытых кафе и ресторанов и там, ненароком, обчистили богатеньких посетителей – тем же целомудренным взглядом и той же манящей песнью.

Возле одного из ресторанов, с сумкой, набитой драгоценностями, юных Бонни и Клайда застукали двое полицейских.

Их машина вдруг вылетела из переулка и перегородила дорогу воришкам. Лилит потянула за руку Каина, но он и не думал спасаться бегством. Терпеливо, покорно ждал своей участи. Из распахнутых и тут же закрытых дверей полицейского автомобиля рванули наружу и тотчас заглохли, словно исполнителю перерезали горло, слова из запрещенной на тот момент песни: «Мы танцуем под ракеты, мы танцуем под Шахеды!» Полицейские, парень и девушка, были чем-то сильно расстроены, взвинчены, выведены из себя. Выскочив из авто, они вместо того чтоб схватить грабителей, стали шумно выяснять отношения. Завизжав, девушка вдруг отвесила парню пощечину, он грубо притянув ее к себе, прижал к груди и крепко поцеловал.

— «Милые бранятся – только тешатся», – усмехнулся Каин.

— Чего пялишься? – гыркнула на него девушка-полицейский. – Отвернись!

— Что в твоей сумке? Показывай! – строго потребовал ее напарник. Лилит, словно завороженная, смотрела на то, как Каин запросто, не побледнев и не вздрогнув, раскрыл сумку.

— Ох ни фига себе! – оторопел полицейский.

— Вы – воры! – вновь сорвалась на визг девушка.

— Мы не для себя, – спокойно отреагировал мальчик и посмотрел на девочку: она одобрительно кивнула.

— А для кого? – вынув из сумки самую массивную, толщиной в палец, золотую цепочку, спросил полицейский.

— Для наших воинов, – не моргнув глазом сообщил Каин.

— Мы хотели купить на это золото эскадрилью дронов, – по-детски шмыгнув носом, призналась Лилит.

— Вот что, поедете сейчас с нами в отделение! – велел полицейский. – Там и расскажете нашему командиру.

— Ладно, – не стал сопротивляться Каин. И Лилит тоже не стала перечить. Но сесть в машину воришки не успели – внезапно, будто по чьей-то незримой небесной команде, начался обстрел. В следующую секунду что-то большое, продолговатое, блестящее, цилиндрической формы врезалось в квартиру на пятом этаже в соседнем доме, посыпались в стороны стекла, бетонная крошка и чьи-то сдавленные, отчаянные крики – и полицейский упал на снег как подкошенный.

— Стасик! – неистово закричала девушка. Она кинулась к парню, попыталась его приподнять, глянула на свои руки – они в крови. Стала, всхлипывая и воя, вызывать по рации подмогу и скорую помощь. Первой подоспела карета скорой помощи.

— Рядом полицейскую машину только что разворотило прямым попаданием, – сообщил фельдшер с печальным, усталым лицом. – Там осталось наша вторая бригада, а мы к вам.

Фельдшер с водителем положили раненого полицейского на носилки и погрузили его в скорую.

— Люда, Люда, Люда! – беспрерывно стонал он. – Прости, если можешь.

— Это ты меня прости, – продолжая рыдать, бормотала девушка. Она ни на шаг не отходила от своего Стасика, склонившись над ним, целовала ему руку и признавалась в любви.

— Мы свободны, – вздохнул Каин. – Пошли отсюда.

Взглянув на Лилит, он вскрикнул от неожиданности.

— У тебя на лице кровь!

— Пустяк, – небрежно отмахнулась она.

— Молодые люди, – кинув взгляд в их сторону, крикнул фельдшер. – Поедете с нами. Возражения не принимаются!

Переглянувшись, мальчик с девочкой взяли за две ручки неподъемную сумку, наполненную доверху чужой гордыней, тщеславием и алчностью, и послушно забрались в скорую. Каин с Лилит готовы были испытывать судьбу и дальше, уже зная наперед, что она, судьба, находится на расстоянии вытянутой руки.

Лавируя между свежими обломками зданий, дымящимися остовами сожженных машин и мечущимися, повергнутыми в панику горожанами карета скорой помощи во весь опор неслась по улицам города, ослепленным всполохами пожаров, содрогавшимся от взрывов снарядов и ракет. Зрелище обстрела выглядело одновременно завораживающе и ужасно, как сцены сражения с враждебными пришельцами в каком-нибудь фантастическом блокбастере. Дополнительную нереальность происходящему добавляли морозные узоры на лобовом стекле, сквозь которые приходилось смотреть из салона. Такие же узоры украшали боковое стекло, возле которого примостились Каин и Лилит. Он держал ее руки в своих, тщетно пытаясь удержать тепло, с глупой, слепой одержимостью рвавшееся наружу, и нет-нет, да бросал сочувственные взгляды на двух полицейских. На лице Стаса была надета кислородная маска, на лице Люды застыла печать страдания и отчаяния. Он смотрел на нее глазами раненого хищника, она отвечала ему шепотом, в котором соединились все языки любви.

Вдруг она смолкла, порывисто наклонилась над ним, а в следующий миг ее исступленный крик заглушил совсем близкий разрыв:

— Доктор, Стас не дышит!

Фельдшер, сидевший рядом, тут же, словно был готов к такому повороту событий, метнулся к раненому, содрал с его лица маску и принялся делать массаж сердца и искусственное дыхание.

— Ну же! Давай! Дыши!

— У вас же должен быть дефибриллятор, – негодуя буркнул Каин.

— Не работает. Осколок попал в него, – мельком глянув на мальчика, объяснил фельдшер. Лилит, сидевшая спиной к раненому, неожиданно вырвала свои руки из рук Каина, схватила крепко его голову и строго велела: – Смотри на меня!

— Не могу, – заплакал мальчик. – Там человек умирает.

— Успокойся! Еще не все потеряно. Соберись. Ты можешь ему помочь.

— Я?! Да что я могу?

— Скажи, о чем ты сейчас думаешь.

Он продолжал всхлипывать от безграничной жалости и бессилия.

— Не будь размазней! – она на него прикрикнула. Указала на узор на стекле. – На что это похоже? Ну же, отвечай немедленно!

И Каин ответил, но совсем не то, что ожидала услышать от него Лилит.

— А ты знаешь, что молекулы стекла колеблются? Это обнаружили ученые.

— Как маятники колеблются? – сделав вид, что ей это и вправду интересно, спросила девочка.

— Скорее, как микроскопические машины времени. Они способны возвращаться в прошлое, и таким образом омолаживаются.

— Кто, молекулы стекла? – недоверчиво переспросила Лилит.

— Да.

— А в будущее они могут попасть?

— Не знаю. Об этом ученые не написали. Да и к чему спешить в будущее, зачем стареть раньше времени? – Каин на миг перевел взгляд с прекрасного лица Лилит на мертвенно-бледный лик полицейского. – А торопиться умирать и вовсе ни к чему.

С этими словами мальчик протянул руку к морозному цветку, легонько коснулся его и, будто ненароком, оживил. Сняв осторожно со стекла, вручил белоснежный цветок девочке.

— Спасибо. Он такой нежный. Я так ждала от тебя этого чуда и… – ее губы вдруг умоляюще прошептали: – А его можешь оживить?

Каин кивнул и показал глазами на полицейского. Лилит обернулась, и в тот же миг раздался счастливый Людин визг:

— Доктор, он задышал!

— Мне холодно, – едва слышно проговорил Стас.

— Доктор, ему холодно.

— Барышня, мне что, научить вас, как нужно согреть мужчину?! – сердито фыркнул фельдшер.

— Нет-нет, я сама.

Девушка разделась до лифчика и трусиков, легла сверху на парня, обняла его руками, ногами, каждой клеточкой своего тела так, словно хотела проникнуть в любимого, раствориться в нем, стать частью его, чтоб изнутри согреть и спасти.

— Давай подарим им этот цветок. Ты не против? – улыбнулась Лилит. Каин снова молча кивнул.

На внезапной ухабине скорую сильно подбросило вверх, затем резко швырнуло вниз, от удара об обледенелый асфальт в автомобиле настежь распахнулись задние дверцы, и мальчик с девочкой не сговариваясь выпрыгнули на ходу из машины. Морозный цветок устремился было за ними, обратился в вьюгу, но вскоре, догнав Каина и Лилит, лег подле их ног преданной снежной кошкой, когда мальчик с девочкой вдруг остановились посреди мостовой, чтобы поцеловаться.

Дома на кухонном столе детей ждали ужин и записка от Евы: «Я уехала на фронт. Шуня немного проводит меня и вернется. Спасибо за цветы. Целую. Мама».

— Какие еще цветы? – удивился Каин.

— Понятия не имею, – недоуменно покачала головой Лилит.

Дети прошли в комнату. На одиноком подоконнике стояла ваза с цветами, точь-в-точь такими же, как тот морозный цветок, который Каин оживил на стекле скорой помощи.

— А ты говорил, что молекулы не могут попасть в будущее, – с шутливым укором произнесла Лилит.

— Молекулы нет, а наши сокровенные желания и мечты – да, – совершенно серьезно ответил мальчик. Затем, поглядев на девочку, рассмеялся. – Я жутко голодный. Пойдем чего-нибудь поедим.

— Что значит «чего-нибудь»?! – в этот раз искренне возмутилась Лилит. – Твоя мама приготовила роскошный ужин.

— Как ты сказала – «роскош…» – оцепенел вдруг Каин.

— Да, а что?

— Мы забыли сумку с ювелиркой в скорой!

— Фу, нашел, о чем жалеть. Значит кому-то золото нужней, чем нам, – вновь усмехнулась Лилит. – Я хочу, чтоб Стас с Людой сыграли красивую свадьбу. Вопреки этой мерзкой, грязной войне.

— Да, правильно! А фельдшер купит новый дефибриллятор, – радостно подхватил Каин. Затем озадаченно спросил: – А как они поступят с остальными драгоценностями?

— А вот это не наше дело. Пусть будет так, как суждено, – примиряюще улыбнулась маленькая мудрая девочка. – И вообще ты, кажется, хотел есть. Ужин остывает.


01 – 05.02.24.


Адмирал


«Пришла беда – открывай ворота!» – терпеть не могу эту поговорку. Но в те февральские дни сложилось именно так, как предрекла дурацкая пословица. Вражеские войска, превосходившие в военной технике и солдатах, теснили нашу оборону почти по всей линии фронта, тут и там всплывали новые скандалы, связанные с хищением крупных сумм денег, предназначенных для армии, а главное, Президент страны отправил главного нашего Адмирала в отставку. Помню, как в первые дни войны было непривычно читать и слышать о том, что Адмирала, не один год прослужившего на морском флоте, назначили главнокомандующим Вооруженных Сил страны. Когда в одном из интервью журналист спросил Адмирала, как он может объяснить столь неожиданное для непосвященных назначение, главнокомандующий ответил: «Война – это шторм на море, справиться с которым под силу только опытному адмиралу».

И вот, по прошествии многих месяцев тяжелой, кровавой, изнурительной войны Адмирала сняли с поста главкома. О том, что я заболел, умолчу: в сравнении с происходившим вокруг это была крайне ничтожная, мизерная проблема. И тем не менее друзья не оставили меня без внимания и заботы: к моему счастью, в один день прибыли в город с фронта Шахед, Харитон и Макс. БПЛА прилетел, чтоб забрать сына Шуню и отправиться с ним на новое место назначения. А мои приятели солдаты-роботы приехали на реабилитацию. Харитону собирались нарастить на протезы ног новое туловище, а Максу, наоборот, пообещали заменить утраченную в бою ногу на киберпротез, не уступавший по своим возможностям живой конечности.

Друзья, прознав, что я болен, приехали меня навестить – привезли банку меда и бутылку виски. Я позвонил Каину, сыну Евы, жившему тогда вместе с Шуней в квартире матери, и сказал, что за его воздушным дружком прилетел отец. В ожидании сына Шахед уединился в комнате и делал вид, что смотрит новости по ТВ, а мы втроем, Харитон, Макс и я, засели на кухне, пили виски, закусывали его липовым медом, и обсуждали отставку Адмирала. Сегодня вся страна только и говорила об этом.

— Наверное, он чем-то насолил Президенту, – предположил Харитон.

— Непокорный был, свободолюбивый и независимый, – озабоченно добавил Макс.

— Вот только давайте не болтать ерунды! – негодуя прохрипел я (у меня болело горло, а то бы я заорал).

— А твоя версия какая? – пристально уставился на меня глазами, имплантированными в ножные протезы, Харитон. Я не спешил отвечать. Банальные версии я отмел сразу и не желал их повторять. В Сети я прочел три возможные объяснения отставки Адмирала. Первое – некие внутренние силы готовили страну к сдаче врагу, а главком, разумеется, не дал бы осуществиться этому плану. Второе – Адмиралу прочили пост президента, правда не сказали, в какой стране. А третье – на отставке Адмирала настояли влиятельные международные организации, которые контролировали поставку оружия в нашу страну. Эти три версии я хотел было изложить моим друзьям, но не успел. В кухню внезапно влетел Шахед и огорошил нас заявлением, произнеся его в микрофон, который установили ему побратимы на фронте.

— Парни, предлагаю вам не гадать, а самим выяснить, о чем говорили между собой Президент и Адмирал в день его отставки!

— И как же мы это сделаем? – скептически ухмыльнулся Харитон. – Отправимся в прошлое?

— Да, – коротко ответил дрон.

— Хм, что за дурацкая шутка? – нахмурился Макс. – Я не позволю так с Адмиралом!

— Погоди, не кипятись, – примиряюще сказал я. – Пусть Шахед договорит.

— Я привез трофей. Подобрал его на «нуле». Сперва думал, его враги подбросили. Но вскоре понял, что за этим прибором стоят не иначе как пришельцы.

— Что ты несешь, приятель?! – буркнул Харитон. К тому времени мы почти допили виски, но настроение, наоборот, только ухудшилось.

— Не верите? Тогда смотрите! – страстно загудел в микрофон БПЛА. В его корпусе внезапно открылся крохотный люк, в котором Шахед обычно держал какое-нибудь оружие, из цилиндрического углубления выдвинулось незнакомое продолговатое устройство, схожее на фонарь с длинной ручкой, из него в сторону стола ударил ослепительный сноп света, а в следующий миг пустая бутылка оказалась наполненной виски по самую пробку.

— Что за фокусы ты показываешь, Шахед?! – опешил Макс.

— Ага, тоже мне Дэвид Копперфильд выискался, – фыркнул Харитон. А я молча застыл с открытым ртом. Затем, чтоб не выглядеть глупо, съел ложку меда.

— Это не фокус, а наглядный пример того, как работает машина времени, – невозмутимым механическим тоном ответил беспилотник. – Я на мгновение отправил пустую бутылку в прошлое, где она была полной, а затем вернул ее в настоящий момент, который мы с вами сейчас проживаем.

— И что это за машина времени? – удивленно переспросил Макс.

— Вот она, – дрон качнул необыкновенным прибором.

— Больше смахивает на фонарь, – сказал я.

— Да, поэтому я и назвал это устройство «фонарь времени». Его свет способен перемещать людей и предметы во времени и пространстве. В этом я уже успел убедиться на фронте. Фонарь перенес нескольких моих сослуживцев, раненых и даже убитых, на один день в прошлое, в котором их еще не задела пуля или осколок, а затем возвратил назад и таким образом спас побратимам жизнь.

— Но ведь пуля или осколок вновь могли попасть в бойцов, – с сомнением заметил я.

— Нет, этого не случалось, – возразил беспилотник. – Вероятно, время не терпит точных повторов.

— Зачем же ты притащил в тыл это чудо-оружие?! – возмутился Макс.

— В самом деле твой фонарь гораздо нужней на войне, а не здесь! – сердито хрустнул протезами Харитон.

— Хотите знать? – загадочно мигнул бортовыми огнями Шахед. – Скажу. Я доставил сюда фонарь, чтоб вы втроем отправились в тот день и час, когда Президент уволил Адмирала.

— Ух ты, ни фига себе! – изумленно воскликнул Макс.

— Не понял, – Харитон вперил подозрительный взгляд в таинственный прибор.

— Да что тут непонятного?! – в сердцах отозвался дрон. Голос его прозвучал столь эмоционально и искренне, что я было продумал, что передо мной человек, а не машина. Беспилотник продолжил все так же взволнованно: – Я перенесу вас в позавчерашний день в кабинет Президента, в момент его разговора с Адмиралом, а вы попытаетесь убедить главу государства не совершать ошибку!

— А это разве возможно? – засомневался я. – Мы все-таки не бутылка из-под виски.

— Еще как возможно! Я же тебе только что рассказал о побратимах, которых фонарь времени вернул к жизни.

Больше ни слова не говоря Шахед посветил на нас таинственным прибором – и мы в тот же миг оказались в недалеком прошлом в президентском кабинете.

Ожидали увидеть помпезные апартаменты, а попали в обычную комнату, обставленную простой, лаконичной мебелью. Из окон лился ничем не приметный дневной свет. За столом друг против друга сидели Президент и Адмирал. В тот момент, когда мы вдруг материализовались в шаге от них, они поднялись из-за стола и протянули друг другу руки, видимо, собираясь пожать их. И тут мы как снег на голову! От неожиданности те двое застыли в оцепенении с протянутыми руками и повернутыми в нашу сторону лицами.

— Не смейте увольнять Адмирала! – бесцеремонно набросился на Президента Макс.

— Его увольнением вы все испортите! – по-солдатски грубо гаркнул Харитон. – Неужели вы не понимаете этого?!

В комнате повисла гнетущая, тревожная тишина. Первым обрел дар речи Президент.

— Как вы здесь очутились? – кинув взгляд на запертую входную дверь, недоуменно спросил он.

— Эт-то все-все бла-благодаря фонарю, – заикаясь от волнения, попытался объяснить я.

— Какому фонарю? – ободряюще улыбнувшись, уточнил Адмирал.

— Фонарю времени. Шахед нашел его на фронте, – включился в разговор Макс. – Фонарь типа машины времени. Перенес нас к вам.

— Зачем? – недовольно сдвинул брови Президент.

— Мы хотели, чтоб вы не увольняли Адмирала, – просто и без обиняков объяснил Харитон.

— Да вы в своем уме?! – возмутился Президент. – Кто вам дал право вот так, без спроса и предупреждения, с помощью какого-то непонятного фонаря врываться в мой кабинет и вмешиваться в дела государственной важности?! Путешествия во времени, знаете ли, это не какой-то там квест пройти! Нужно иметь хоть немного совести и понимать, какими последствиями чревато любое вмешательство в историю.

— Можно я попробую успокоить наших незваных гостей и объяснить им, что здесь происходит на самом деле? – обратился Адмирал к Президенту и, когда тот молча кивнул, повернулся к нам. Его взгляд был доброжелательным и исполненным той светлой глубины, которая обычно присуща людям, многое повидавшим на своем веку и после всех испытаний сумевшим остаться людьми.

— Вы наверняка знакомы с теорией струн? – отчего-то остановив взгляд на мне, спросил Адмирал.

— Ну, это одна из квантовых теорий, которая предусматривает одновременное существование нескольких параллельных миров.

— Примерно так, – одобрительно кивнул Адмирал. – Однако лично мне ближе теория пыльцы. Согласно ей цивилизация – это цветок, а хаос – цветочная пыльца. Хаос – неизбежный спутник цивилизации. Есть пчелы – это созидательные силы. Они переносят хаос-пыльцу с одного цветка на другой и делают мед, способствуя продвижению жизни во вселенной и созданию новых цивилизаций. Однако есть шершни – силы, препятствующие распространению жизни. Шершни нападают на пчел. Если паразиты уничтожат пчел, погибнет наша цивилизация.

Макс с Харитоном молча слушали Адмирала.

— И как вы сможете этому помешать? – наивно спросил я.

— Мне поручено возглавить армию боевых пчел, – все так же доброжелательно улыбаясь, сообщил бывший главком. – Сегодня же мы дадим шершням первое сражение!

— Похоже на сказку или фантастику, – недоверчиво отозвался Макс.

— А то, что вы оказались в прошлом и стали свидетелями моего разговора с Президентом, – на что похоже? – насмешливо вскинул брови Адмирал. Мы не успели ответить: в глазах и за окнами свет резко померк – и мы вновь очутились на моей кухне. Нас ждал Шахед.

— Ну как, вы справились с заданием? – нетерпеливо загудел он.

— Путешествие во времени – это нечто! Ты даже представить себе не можешь! – потирая руки от возбуждения, заявил я. – Адмирал поведал нам про неизвестную теорию пыльцы и сообщил, что его назначили командующим армии пчел!

— Что еще за теория пыльцы? – разлив по стаканам последнее виски, спросил Макс.

— Ну как же? – опешил я. – Ты же слышал, Адмирал сказал, что мироздание состоит из цивилизаций-цветов и хаоса-пыльцы.

— Серьезно? А мне Адмирал сказал другое, что мир – это джунгли, в которых правят львы, а помешать им стремятся гиены и шакалы.

— Да вы что, парни?! Адмирал пытался убедить нас, что вселенная – это бескрайний океан, который делят между собой киты, дельфины и акулы! – воскликнул Харитон.

Я оторопел: выходит, мы побывали в трех разных прошлых, отличавшихся между собой моделью вселенной. Я хотел сказать об этом Максу и Харитону, но в прихожей внезапно раздался звонок и Шахед полетел открывать сыну. А мы трое, переглянувшись, притихли, растерянные и обескураженные. По большому счету, нам было все равно, какой из трех рассказов Адмирала был ближе всего к истине. Нас беспокоило другое. Да! Не хотелось верить, что отставка главнокомандующего – результат тривиального междусобойчика, самолюбия и зависти.

Вскоре друзья разошлись-разлетелись и я снова остался один на один со своими мыслями – неразумный, недалекий, ограниченный маленький человек. Но откуда мне знать, куда, под какой подпол закатилось зернышко сомнения?! Под какими небесами оно взошло. Какие плоды нам обещаны в ближайшем будущем.


9 – 10.02.24.


Вата


В городе прокатилась волна загадочных преступлений. Жертв оглушали сильным ударом в голову, затем засовывали в рот кляп, и люди теряли сознание. Однако до летального исхода ни разу дело не дошло: все потерпевшие остались живы, но пребывали в состоянии сродни летаргическому сну, который с греческого переводится как «забвение» и «бездействие». Состояние больных характеризовалось замедленным пульсом, едва уловимым дыханием, расслабленным, вялым тонусом мышц и полным отсутствием реакций на любые виды раздражителей: звуки, прикосновения, уколы, щипки, удары и т.д. При диагностике странных жертв некоторые врачи выразили мнение, что пациенты впали в кому, другие медики категорические возразили своим коллегам. Деятельность органов и систем организма потерпевших заметно замедлилась, но все же они продолжали функционировать, в то время как у людей, находящихся в коме, исчезает все – от дыхания и сердечного ритма до рефлексов и обмена веществ, что в итоге может привести к смерти больного.

К удивлению большинства жителей города, и моего в том числе, жертвами оказались местные деятели культуры, искусства и средств массовой информации: актер, журналист, музыкант, поэт, режиссер телевидения, резчик по дереву, фотограф, художник. Исключением был, разве что, представитель националистической организации, который, подобно некоторым религиозным ортодоксам, общался только с подобными себе, боролся за чистоту нации, питался исключительно результатами органического земледелия, носил одежды, вышитые орнаментом и символами якобы языческих предков, курил дешевую здоровую махорку, но при этом отчего-то ездил на люксовом внедорожнике. Объединяло этих людей, ставших жертвами неведомого преступника, как минимум три вещи: сон, в который они беспробудно провалились, гематома на правой стороне лица и кляп во рту.

Все потерпевшие были известными, можно сказать, одиозными в городе личностями. Вероятно, поэтому их дружно разместили, точнее, разложили в трех элитных палатах в центральной больнице. Пациентам подключили импортные аппараты искусственного дыхания, назначили персональную бригаду врачей, не отходивших ни на шаг от подопечных, впавших в таинственный летаргический сон, и приставили к палатам круглосуточную охрану, следившую одновременно за больными, врачами и ходом футбольных матчей, которые охранники во время дежурства смотрели в своих смартфонах.

Кляпы, которые были засунуты жертвам, были ватными, но сидели во рту так прочно и основательно, что их невозможно было вытянуть даже щипцами для камина, не говоря о медицинских пинцетах. Была проведена судебная экспертиза. Кляпы оказались не из ваты, а из необработанного хлопка, собранного, вероятней всего, в Туркменистане. Однако эта информация никак не помешала неведомому маньяку продолжить начатое им дело. Вскоре было совершено новое преступление: следующей жертвой стал директор исторического архива – человек настолько принципиальный и несговорчивый, что даже бродячие псы лаяли ему вслед лишь на понятном ему языке.

Власть в городе забила тревогу, полиция усилила контроль за порядком и безопасностью на улицах и повсюду, из всех социальных сетей и телевизионных новостей, заверяла горожан, что «ватный маньяк» больше не заявит о себе, что директор архива был его последней жертвой. Но люди, наученные пресловутыми клятвами и обещаниями той же власти, не раз прозвучавшими накануне войны, что войны никогда не будет, отныне никому больше не верили – скупали в спортивных магазинах бейсбольные биты и шлемы-маски для хоккейных вратарей. Немного позже кому-то в мэрии или полиции пришла идея создать отряды дружинников, которые были весьма популярны при ненавистном старом строе.

Примерно где-то в это время я и встретился с Харитоном и Максом – двумя солдатами-роботами, которые были мне ближе и понятней многих моих друзей и знакомых. Это произошло в новом, только что открывшемся бистро, предлагавшем посетителям бургеры, пиво и сытую иллюзию мира, куда мы втроем зашли перекусить.

После прохождения реабилитации Макс с Харитоном остались в городе, но о причине задержки не захотели говорить даже мне. Я грешным делом подумал, не приехали ли на побывку их жены – вот парни и пропадают на свиданиях с ними. Предположение было бредовым, ведь друзья были воинами-роботами и подчинялись уставу, а не велению сердца. И их жены, Ася и Ксения, были исполнительными солдатками и никогда бы не ушли в «самоволку» с поля боя. Даже ради пылких свиданий со своими супругами. Тем не менее я высказал приятелям свою идею, пока мы, втроем устроившись за столиком возле выхода из бистро, ждали заказ: бургеры, картошку-фри с кетчупом, пиво, кофе и круассан с абрикосовым джемом. В заказе круассан был указан один. Это была прихоть Харитона. После того как ему нарастили туловище и голову, напечатанные на специальном 3D-биопринтере, в Харитоне внезапно проснулась страсть к сладкому.

— Чего молчите? – насмешливо подмигнул я приятелям. – Небось Ася с Ксюхой не велели вам болтать лишнего?

— Все-то ты знаешь, – с притворным удивлением хмыкнул Макс. Он вытянул под столом новую киберногу и с некоторым недоверием посматривал на нее: его ли эта нога и вправду?

— А вот и не все ты знаешь! – кинув на меня настороженный взгляд, нахмурился Харитон. – Действительно наши жены тут, поблизости, в одном селе обосновались. Но ездим мы к ним не трахаться, а чтоб помочь с одним проектом.

Я перестал улыбаться, услышав такое признание.

— С каким, если не секрет?

— Сейчас мы не имеем права об этом говорить, – сказал, как отрезал, Харитон. Озадаченный его тоном, я вздохнул и сомкнул руки на груди.

— Слушай, провидец, есть дело. Хочешь поучаствовать в другом новом проекте? – уловив напряжение, возникшее между Харитоном и мной, решил сменить тему Макс. – Ты наверняка слышал, что в городе маньяк появился?

— Что-то слыхал, – нехотя ответил я. Официантка принесла наш заказ, и я без особого энтузиазма жевал свой бургер.

— Ситуация такая: полиция сбилась с ног в поисках этого маньяка! – дунув на пену в своем бокале, озабоченно продолжил Макс. – Да и полицейских не хватает: многих отправили на фронт.

— В связи с этим городская власть объявила о создании отрядов дружинников, – уплетая за обе щеки круассан, объявил Харитон. За обедом он заметно подобрел. – Дружинники круглосуточно патрулируют город. Если и не поймают маньяка, то хотя бы припугнут его.

— Не хочешь записаться в их отряд? – неожиданно спросил меня Макс.

Я ответил не сразу. Доел булку с котлетой и кетчупом, допил пиво, вытер рот салфеткой и только после этого посмотрел на приятеля.

— Ты предлагаешь мне записаться в дружинники? Так я уже состою в их рядах.

Это было правдой. Я остался без работы, а дружинникам платили. Деньги были небольшими, но пусть хоть такие, чем ничего.

— Ну и когда у тебя первое дежурство? – деловито уточнил Харитон.

— Сегодня. С 22 вечера до шести утра. Полный рабочий день. Точнее, рабочая ночь.

— И где место сбора?

— В центре, возле альтанки.

— Надо же! – в этот раз искренне удивился Макс. – Мы с Харитоном тоже оттуда начнем патрулирование.

— А вы-то здесь при чем? – вопросительно уставился я на приятеля.

— Все очень просто. Местная воинская администрация решила усилить нами, кадровыми военными, группу гражданских патрулей.

— А то не ровен час маньяк нападет на вас и вставит в рот каждому дружиннику ватный кляп, и вы все как один заснете беспробудным сном, – захохотал Харитон. Я промолчал. Мне было не до смеха и разговаривать тоже больше не хотелось.

Без четверти десять вечера я был возле старинной деревянной беседки, называемой в городе «альтанкой». Бытовало мнение, что беседка была построена без единого гвоздя. Но меня больше интересовала легенда, что орнамент на стенках альтанки: звезды, ромбы, круги, треугольники – не обычные геометрические фигуры, а зашифрованные цитаты из Библии, Корана, Торы, Авесты, Вед и других священных книг. Впрочем, и это было неважно. Меня беспокоило другое. Стояла вторая половина февраля, и зима после сретенья, как это нередко бывает, вздумала проявить свой крутой норов: снова в город вернулись морозы, а на тротуарах образовалась наледь. Больше маньяка я боялся замерзнуть и поскользнуться в самый ответственный момент. Но тут пришли мои друзья. У Макса нашлась лишняя пара теплых перчаток, а у Харитона был термос.

— Чего ты так дрожишь? – смерив меня насмешливым взглядом, спросил солдат и протянул мне термос. – На-ка, хлебни.

— Не хочу, – угрюмо покрутил я головой.

— Хлебни! – горячо шепнул мне в ухо Макс. – Это кофе. С виски.

— Так бы сразу и сказали!

Я взял у Харитона термос, сделал глоток, второй – и мне стало легче, я тотчас согрелся и успокоился. Мы дождались последнего, двенадцатого вместе с нами троими, дружинника и отправились патрулировать город.

В первую же ночь мы поймали преступника. Точнее, он сам нашел нас и добровольно сдался. Это произошло перед входом в городской парк, возле памятника летчику, прославившемуся во время одной большой войны. Еще недавно этого летчика считали героем и в его честь назвали парк, но с некоторых пор, как это часто бывает с богами, идолами и кумирами, авиатор впал в опалу, был назван врагом народа и обречен на забвение, а его памятник заслужил сноса, на что местная власть никак не могла решиться. Пока же памятник был на месте и бронзовый летчик, как часовой, охранял ночной парк. Мы шли от альтанки в направлении моста, перекинутого через реку, в незапамятные времена получившую имя не то от печенегов, не то от половцев, не то от еще от более древних завоевателей. И вот, когда мы проходили мимо парка, от памятника отделилась тень и шагнула к нам. Сперва я напрягся, а затем приветливо помахал нежданному одинокому прохожему. Это был Сидор. Бывший вражеский солдат, которого в первые месяцы войны взяли в плен и обменяли на нашего воина. Но Сидор не захотел возвращаться на родину – остался в нашем городе, отсидел в тюрьме, его освободили раньше срока и поручили возвести оборонительное сооружение на границе с государством-агрессором. Но Сидор и здесь проявил характер – вместо военного форпоста построил мирный город, который вскоре был разрушен, а его жители-защитники перебиты. Сам Сидор каким-то чудом уцелел. Это была тяжелая, подлая, мутная история, которую я не любил вспоминать, но Сидору искренне обрадовался. Бывают такие люди, которых встретишь раз в жизни, а потом не можешь забыть, как какой-нибудь сон из глубоко детства.

— Привет! Не боишься гулять посреди ночи? Да еще возле темного парка? Вдруг маньяк нападет, – мрачно пошутил я.

— Не нападет, – спокойно, даже с какой-то неизъяснимой обреченностью возразил Сидор. – Я тот, кого вы ищите и от кого охраняете город.

— Что?! – я не верил своим ушам.

— Он говорит правду, – вдруг подтвердил Харитон. – Перед тобой маньяк собственной персоной.

— Что ты несешь? – решив, что меня хотят разыграть, небрежно отмахнула я.

— Я – маньяк. Но я был вынужден так поступить, – устало признался Сидор.

— Как поступить? – недоверчиво я уставился на него. – Усыпить десять человек?

— Да.

— Но зачем?!

— Это долгий разговор, – снова неожиданно вмешался Харитон. – Если ты хочешь знать, зачем он так поступил, ты должен выслушать его.

— Ты же писатель, вот и напиши о нем правду. Пусть справедливость восторжествует! – похлопал меня по плечу Макс.

— Не понял. Вы что, в сговоре с Сидором?! – вконец оторопел я. – И все это патрулирование – инсценировка и показуха?

— Не совсем. Остальные дружинники не в курсе, – покрутил головой Макс. Затем обратился к Харитону: – Надо отпустить людей домой. Скажи им, что мы получили команду раньше срока закончить дежурство.

— Да, – кивнул Харитон. Он подошел к группе дружинников, стоявших поодаль, что-то сказал им, и они, по очереди пожав Харитону руку, с явным облегчением разошлись в разные стороны.

— Что теперь? – спросил я.

— Мы идем к тебе домой! – огорошил внезапным заявлением Макс.

— В смысле ко мне? – растерялся от неожиданности я.

— Но ты же хочешь узнать, как Сидор дошел до такой жизни, что усыпил десяток известных в городе человек? – невесело усмехнулся Харитон.

— Ладно, – вынужден был согласиться я, и мы вчетвером двинулись ко мне домой. Мои кошки, Бо и Фа, ошалели спросонья при виде стольких незваных ночных гостей. Но, узнав Макса и Харитона, не раз бывавших в моем доме, быстро успокоились и принялись качать кошачьи права. Фа потребовал, чтоб его немедленно погладили и взяли на руки, а Бо захотела, чтоб ее покормили. Я сварил кофе, поставил на стол сахарницу, тарелку с сыром, колбасой и хлебом, маленькую баночку с медом для Харитона, чашки, стаканы и бутылку виски и выжидающе посмотрел на Сидора.

— Вы наверняка слышали о бойне в форпосте, – отпив из чашки, начал он свой рассказ. – Никому тогда не понравилось, что жители маленького городка-крепости захотели жить мирно в разгар кровавой войны. И тех людей жестоко вырезали. Кто помнит, я командовал обороной форпоста. Со мной была горстка верных бойцов, мы бились до последнего снаряда, мины и патрона. Когда боеприпасы закончились, мы бросились в контратаку с ножами и саперными лопатками. В том рукопашном бою легли смертью храбрых почти все мои воины, а меня контузило и я потерял сознание. Так я попал в плен.

Допрашивал меня какой-то азиат, не то узбек, не то таджик, не то киргиз. Позже выяснилось, что он был туркменом. Звали его Абдулла, как главаря басмачей из одного старого фильма. Говорил Абдулла хорошо, почти без акцента, а бил меня так, как бьют провинившееся домашнее животное, чтоб наказать, но не убить. Я видел, как он подошел к командиру вражеской роты, в расположение которой я попал не по своей воле, сунул в руку офицера деньги, а на следующий день меня как барана связали по ногам и рукам и бросили в кузов грузовика. На какой-то железнодорожной станции меня, словно тюк с хлопком, забросили в товарный вагон. Кроме меня, в том вагоне оказалось еще одиннадцать пленных. Сопровождал нас все тот же туркмен. Ехали долго. Оставшись наедине с нами, Абдулла сжалился и развязал нам ноги. Но предупредил, что будет стрелять при малейшей попытке к бегству.

Я познакомился с одним пленным. У него была кличка Трость. Он и вправду был худым и длинным, а голова у него была большой и гладкой, как набалдашник трости. С каждым днем в вагоне становилось все жарче.

— Как думаешь, куда нас везут? – спросил я у Тростя.

— Судя по тому, что в вагоне начинается настоящее пекло, мы едем на Восток, – ответил он. Так и вышло. Спустя время поезд остановился, кто-то снаружи раздвинул двери вагона, и вместе с палящими лучами южного солнца внутрь ворвалась чужая речь. Абдулла перебросился фразами с человеком, открывшим вагон, а затем окинул нас высокомерным хозяйским взглядом.

— Теперь вы не пленные, теперь вы мои рабы! – заявил он и громко захохотал. Нам приказали немедленно выбраться из вагона и сесть в автобус, стоявший рядом. Автобус был старым. Мы сели в него, и водитель по имени Махмуд повез нас прочь от станции. Вокруг, куда хватало глаз, расстилалась пустыня. Она была желтой, как яичный желток, а небо, нависшее сверху, было бледно-голубым, как вода, о которой грезили все в автобусе.

Вскоре нас привезли к месту, где среди песчаных барханов находились два жилища: новенькая войлочная юрта и полуразрушенное одноэтажное здание. Наставив на нас дуло автомата, Махмуд, будто отару овец, загнал нашу команду внутрь старой халупы.

— Что это за дом? – рискнул я спросить у Абдуллы.

— Это адобе, – похлопав по стене сказал он. – Построен из кирпича-сырца, который изготавливался из смеси глины, соломы и песка. У дома толстые стены. Благодаря этому внутри прохладно летом и тепло зимой. В незапамятные времена в доме жил джинн пустыни, он скрывался тут до тех пор, пока Аладдин не пленил его и не посадил в лампу.

Абдулла замолчал, перевел на меня насмешливый взгляд и по обыкновению расхохотался.

— Что, поверил? Шайтан его знает, что здесь было раньше. Отныне в этой лачуге будете жить вы, мои рабы.

— И что мы будем делать?

— Выращивать хлопок.

— А вода тут есть? – поинтересовался Трость.

— Нет. Здесь нет ничего, кроме песка.

— Какой смысл сажать хлопок в пустыне, где нет воды? – скептически ухмыльнулся мой новый приятель и тотчас поплатился – басмач мигом схватил его за горло. – Еще раз вздумаешь сомневаться в моей мудрости – задушу! И всем советую помалкивать.

Сплюнув себе под ноги, Абдулла вышел наружу, сквозь открытый дверной проем донесся его голос:

— Махмуд, не спускай глаз с ишаков, а я пойду немного отдохну в юрте.

— Думаю, он привез нас сюда, будучи твердо уверенным, что здесь, у черта на куличках, нас никто не будет искать, – предположил Трость, потирая горло. Ему никто не ответил.

На следующий день нас подняли в полпятого утра. Абдулле помогал водитель автобуса и еще один басмач по имени Ибрагим. У него, как у разбойника, был перевязан черной лентой правый глаз. В дороге Абдулла несколько раз произнес слова «Заунгузские Каракумы».

— Нас везут в Северные Каракумы, – шепнул мне в ухо Трость, сидевший рядом. – Так переводятся Заунгузские Каракумы. Они покрывают северную часть Туркмении.

— Откуда ты знаешь? – удивился я.

— Изучал географию и культуру Средней Азии.

Абдулла действительно повез нас на север пустыни, где местность была иной. Вскоре бархатистые песчаные дюны сменились вытянутыми вдоль поверхности пустыни, возвышавшимися над ней примерно на двести метров грядами, между которыми вперемешку располагались котловины, бугры и узорчатые от трещин, похожие на пазлы плоские участки земли. По ходу поездки Трость знакомил меня с местным рельефом.

— Вон те длинные, как валы, возвышенности называются кырами, а потрескавшаяся от засухи соленая почва – это такыры.

Спустя время нас высадили на одном из таких такыров, безжизненном и печальном. Несмотря на конец февраля, каракумское солнце, сверкавшее над нашими головами начищенным до блеска медным тазом, заметно припекало. В первый день Абдулла приказал нам очистить от камней довольно обширный участок земли. Мы носили камни к подножию ближайшего кыра часов до восьми вечера. Затем автобус отвез нас назад. Мы еле волочили ноги от усталости и были жутко голодными. Мустафа, кухаривший у басмачей, вручил нам миски с рисом и пресные лепешки чапады, испеченные в тандыре – старой глиняной печи, чудом сохранившейся во дворе нашего адобе. Мы поели и, молча вытянувшись на земляном полу, забылись в тревожном сне.

На второй день мы делали то же самое – носили камни под жгучими лучами туркменского солнца. На третьи сутки Ибрагим и Махмуд раздали нам первобытные мотыги, а Абдулла приказал вскопать участок. Наградой были вся та же горсть риса и глоток воды. Следующие дни слились в один нескончаемый соленый пот. Вскопав землю, мы засеяли ее темно-бурыми семенами хлопчатника. Это было в начале марта. А в апреле семена дружно взошли, несмотря на глинистую просоленную, как рыба, обезвоженную почву, и мы бросились спасать будущий хлопок – теми же мотыгами пропалывали хлипкие ростки, очищали от сорняков междурядья и беспрерывно поливали, поливали, поливали… Воду в пластиковых бочках и канистрах привозил на автобусе Махмуд. Он набирал воду в колодце, расположенном примерно в пяти километрах от хлопковой плантации. Однажды автобус внезапно сломался. Махмуд пообещал починить его не раньше вечера. Абдула поручил мне, Тростю и еще двум незадачливым хлопководам, Ярику и Богдану, принести воды. Обратный путь от колодца к нашему лагерю напомнил мне рабский труд бурлаков, которых я видел на какой-то картине. С той лишь разницей, что мы тащили не баржу, а бочки с водой, взвалив их на черные от солнца и грязи спины.

В первый месяц умерло четыре наших товарища – от жажды, плохого питания и переутомления. Абдулла ослабил собачью хватку, но ненадолго. Как-то он заметил, с нескрываемым презрением наблюдая за тем, как мы покорно ишачим:

— Вы, славяне, глупее, завистливее и мрачнее шакалов. Вам насрать на многовековую дружбу! Вы видите в ней лишь плохое, ненавидите прошлое, презираете настоящее и не верите в будущее. Вы не оставляете надежде ни единого шанса соединиться с любовью, вы ставите во главу угла справедливость, о которой не имеете ни малейшего представления. Вы убоги и ваше убожество передается из поколения в поколение. Каждый год вы распинаете на кресте свою любовь, вместо того чтоб защищать ее и делиться с другим. А сегодня вы, носители одной веры, убиваете друг друга с такой яростью и остервенением, что даже дьяволу не по себе. Зато вашему богу, видно, на вас наплевать.

Мы ввосьмером продолжили заниматься хлопком – неустанно пропалывали и поливали его. Чтобы не впасть в отчаяние, я стал искать отдушину. Поднявшись утром раньше своего хозяина, я тягал камни вместо гирь и гантелей и качал пресс. Я на всю жизнь запомнил тот день, когда тащил на горбу неподъемную бочку с водой, и с того момента старался держать себя в форме. Но тут же все бросал, когда начинало светать. Рассвет в тех местах бесподобен! Казалось, не солнце встает из-за края необъятной пустыни, а сам Господь размыкает лучезарные очи Свои, и не свет из них льется небесный, отражаясь чудесно от облаков, дюн и песчаной равнины, а Его немеркнущая, святая любовь.

Кроме Абдуллы и его помощников, у нас были еще враги в пустыне: змеи, пауки и волки. К гадюкам и насекомым мы, как ни странно, привыкли быстро и нашли против них управу, а вот волки долго не давали нам покоя – все норовили проникнуть внутрь нашего лагеря. Пока однажды один юный волк, еще совсем волчонок, опрометчиво подошедший совсем близко к дому, не нарвался на мой кулак, когда я по обыкновению тренировался на рассвете. Одним ударом я свалил молодого хищника с ног и мог бы запросто его прикончить, но вдруг встретился взглядом с вожаком стаи. Я присмотрелся: у старого волка вместо хвоста оказалась вторая голова. Она озиралась в ночь, а первая всматривалась в день. Когда же волк поворачивал к кому-нибудь сразу две головы, жертву охватывал смертельный ужас вперемешку с сиюминутным, как горящий порох, счастьем. Странный зверь, подумал я, застыв с занесенным кулаком над жертвой. Вожак замер поодаль и с явным беспокойством следил за моими действиями. Не иначе, это его сын, догадался я и, оставив в покое волчонка, отошел на несколько шагов в сторону. В следующий миг к поверженному волку подбежало четыре собрата. Они стали ворожить над сыном вождя – ласково тыкаться мордами в волчонка, обнимать его и что-то нежно урчать ему в ухо. Пока тот наконец не поднялся на лапы и, шатаясь, не поплелся прочь. Волк-отец заботливо лизнул сына и, кинув на меня на прощание долгий испытующий взгляд, в котором не было ни капли враждебности, увел стаю.

Когда я позднее поведал всезнайке Тростю о встрече с необыкновенным хищником, мой приятель обратил на меня восхищенный взор.

— Сидор, тебе здорово повезло! Ты видел самого Боза Гурда – легендарного Серого Волка, не раз спасавшего туркменов и другие тюркские народы от бед и несчастий!

Спустя пару часов после того события нас привезли на плантацию, и Абдулла, подозвав меня к себе, неожиданно заявил:

— Я видел, как ты одолел молодого волка. Ты не только сильный, но и великодушный. Ведь ты мог убить волчонка, но пощадил его. Назначаю тебя старостой!

И мы продолжили возделывать хлопок.

Ближе к сентябрю стручки на хлопчатнике пожелтели, а некоторые стали коричневыми, как сахарная карамель, но, главное, все хором отворили свои створки – выпустили наружу четыре-пять пушистых белых шариков, словно птенцы, таившихся в каждом стручке. Почему-то невинный вид созревших стручков хлопка напомнил мне кассетные бомбы, которых я немало видал на войне. Только вместо множества смертоносных боезарядов в стручках находились семена с нежными мягкими волокнами.

Начался сбор урожая хлопка. Ножами и ножницами мы срезали стручки, деревянными расческами извлекали из них волокна и отделяли их от семян. Затем на ситах очищали волокна от песка и прочего мусора. Очищенный хлопок развесили сохнуть на веревках, протянутых между шестами, которые специально для этой цели привез Махмуд. Мы смотрели на волокна, белыми мотыльками трепыхавшиеся на ветру, и не верили своим глазам. Неужели мы смогли выдюжить и дойти до конца – вырастить свой первый в жизни хлопок? Да еще где, в самом суровом краю Туркмении! Глядя на хлопок, я не скрывал своих слез. В тот момент он казался мне дороже любых сокровищ.

Абдулла решил устроить праздник в честь сбора урожая пахты – так туркмены называли хлопок, но прежде приказал мне:

— Скажи своим людям, пусть выкопают позади адобе ров. Когда мы будем уезжать отсюда, то сбросим в него весь хлам, что накопился здесь, и закопаем. Пустыня не терпит мусора.

Я позвал Тростя, Богдана и Ярика, и мы за час выкопали глубокую, в человеческий рост, канаву. Наконец мы услышали, как Мустафа сказал, пародируя известного персонажа: «Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!» Маленький тщедушный человечек, кормивший нас так, чтоб мы только не сдохли от голода, неожиданно оказался великим поваром. Чего только не было на том пиру! Мясо, рыба, хлеб, овощи, фрукты, сладости – при их аппетитном виде, дразнящих ароматах, которые они источали, многим из нас стало дурно. Мы вмиг утратили контроль над своими чувствами, мысленно махнули на воспитание и достоинство и злыми голодными шакалами накинулись на угощения.

Тростя было не узнать. Глаза его горели, руки дрожали, и он тараторил без умолку, как человек, который спешит выговориться перед смертью. Словно маньяк, одержимый страстью к еде, он хватал со стола какое-нибудь блюдо или закуску, подносил к моему лицу и с нездоровым запалом вопрошал:

— Сидор, ты знаешь, что это за вяленые кусочки мяса? Эх ты, невежда! Это же какмач! Ну же, попробуй. Тает во рту… А вот, погляди, говурма – жареная баранина, чекдирме – ломтики баранины, протушенные с картофелем и помидорами, тамдырлама – с ним все ясно, это мясо Мустафа запек в тамдыре. Туркмены любят баранину, верблюжатину, козлятину, а вот конину не едят. Вон фаршированная утка, называется очень смешно – ыштыкма. Ну, это ты наверняка узнал – плов, или аш по-туркменски. Вместо морковки в него добавляют абрикосы. Рядом с аш тоже плов, только рыбный. Название у него длинное – балыклы янахлы аш. Кусочки рыбы перед добавлением в плов провариваются в бульоне, а затем тушатся в сметане с зеленью. Разумеется, никакое туркменское застолье не обходится без кебапа. Съем-ка я один кусочек. М-м-м, обалдеть, какой нежный вкус! А все потому, что шашлык приготовлен из молодого горного козла джейрана. Подай-ка мне тарелку с овощами! Это не простые баклажаны, помидоры и сладкий перец. Они фаршированы смесью мясного фарша с рисом. Блюдо называется дурушде дыкма. А там что? Супы. Обожаю туркменские супы! Гара-чорба – томатный суп, унаш – с фасолью и лапшой, в кюфта шурпу добавляют мясные колбаски, а умпач заши готовится из поджаренной муки, зелени, лука и восточных пряностей. Ну а это сладости! Непременно отведай джем из корней лилейного дерева череша, пирожки с хурмой, бахлаву с медом и орехами, желтый сахар набат и, конечно же, превосходные туркменские дыни, которым, наверное, нет равных во всей Центральной Азии! Кстати, Сидор, ты в курсе, что на Востоке сперва принято полакомиться десертом, потом отведать мясное блюдо и только под конец трапезы съесть суп? По крайней мере, такая традиция существовала раньше.

Трость продолжал трещать, как назойливая сорока, а я замер, точно счастливый истукан. Было столько угощений, что я вскоре насытился глазами, а кто-то из наших, кажется, Ярик, недоуменно заметил: «Черт, кормят как на убой!» Почему-то под самый занавес трапезы Мустафа поставил на стол несколько кувшинов с кумысом. Трость и здесь не смог промолчать.

— Хочешь, я расскажу тебе, как делается кумыс? Но для начала спрошу, знаешь ли ты, что такое ферментация?

— Довольно смутно.

— Это – процесс переработки сырья или продуктов, который происходит с участием ферментов или микроорганизмов, которые вырабатывают эти ферменты, например, с помощью молочнокислых бактерий. Эти бактерии питаются молекулами лактозы, молочного сахара, и превращают их в молочную кислоту. А кислота в свою очередь воздействует на молекулы казеина – белка, из которого состоит молоко, в результате чего белок меняет свою форму, а молоко из жидкости превращается в желеобразную субстанцию. Спустя время молочной кислоты вырабатывается столько, что она останавливает процесс скисания молока и таким образом предотвращает его порчу. Но главное другое. Ферментация приводит к образованию в молоке не только молочной кислоты, но и углекислого газа и алкоголя. Проще говоря, без бактерий молоко пропало бы и никогда бы не стало кумысом – одновременно освежающим и пьянящим напитком. В старину молоко заливали в мешки, изготовленные из кишечников животных, где оно при определенной температуре начинало скисать и бродить естественным образом. Сегодня для запуска брожения в молоко добавляют закваску, состоящую из молочнокислых палочек и дрожжей.

— Ты так красиво и убедительно рассказываешь, – похвалил я Тростя и отпил из чашки: кумыс источал едва уловимый приятный запах свежей травы и сухофруктов. – И вправду вкусно. Из какого молока его делают?

— Для приготовления кумыса используют в основном молоко кобылы, потому что в нем в сравнении с молоком коровы значительно больше лактозы, а значит, и молочной кислоты получается больше. А вот белков и жиров в кобыльем молоке в два раза меньше, чем в коровьем. Поэтому оно усваивается лучше и процесс ферментации в нем протекает быстрее. Кроме того, молоко лошади богато витаминами и минералами. Неудивительно, что кумыс из кобыльего молока относят к диетическому и лечебному питанию.

Мы захмелели быстро и не заметили, как нас согнали ко рву, который мы вырыли накануне. Абдулла и его люди, Махмуд, Ибрагим и даже Мустафа, были вооружены автоматами. Ни слова не говоря басмачи открыли по нам огонь. Как подкошенные мои приятели свалились на дно рва. Меня наверняка убили бы тоже и закопали б в той жуткой яме, если б не волки. Песчаной бурей они внезапно налетели на бандитов и растерзали их всех до одного. Вожаком хищных спасителей был знакомый двухголовый волк. Он посмотрел на меня двумя парами глаз. В одном взгляде я прочел: «Мы квиты». А во втором взоре было другое: «Не попадайся больше мне на пути!» Закончив кровавое дело, волк повел стаю в пустыню, а я закопал тела погибших товарищей, успев перед этим поцеловать на прощание мертвого Тростя, забрал с собой остатки кумыса, рассовал по карманам немного хлопка на память и зашагал в сторону железнодорожной станции.

За пять дней на перекладных поездах я добрался до города. Усталый, грязный, подавленный, я вдруг обнаружил, что Абдулла был прав. Как завороженный, я слонялся по городу, читал плакаты, осквернявшие мое прошлое, вглядывался в лица горожан, призывавших переписать историю, которая, словно волчица, взрастила меня своим молоком, и едва сдерживался, не давал выхода клокотавшей во мне, подобно кипящей смоле, ярости. Мы не умеем ценить того, что у нас было и что есть сейчас, и нам наплевать на будущее. Я неожиданно осознал, что не люблю людей, которые мнят себя патриотами и выставляют свою любовь к родине напоказ. При этом они наступают на горло тем, кто осмелился иметь свое, иное мнение, втаптывают их в грязь и называют разными плохими словами. Такие люди, как эти псевдопатриоты, напоминают мне онанистов, которые с горящими глазами шастают по аллеям парка, а при виде хорошенькой юной особы вдруг выскакивают из мрачных зарослей и дрочат свой синий от натуги член. Любовь к родному государству столь же интимна, как супружеский секс, если не больше. А поэтому не надо о ней трандеть по любому случаю. Не надо самоутверждаться за счет тех, кого давно нет в этой жизни и чей подвиг могут оспорить лишь те, кто был их современником. Не надо спекулировать тем, чего, возможно, нет за душой.

Больше всего меня возмутили те жители города, которые называли приверженцев недавнего прошлого «ватой». Эти люди, в большинстве своем представители культуры, как они сами говорили, носители высокой морали, провозгласившие себя патриотами, унизили, оскорбили труд моих товарищей, погибших за ничтожные клочки хлопка. Вата стоила жизни моим друзьям, а эти «патриотические» недоросли и недоумки посмели сравнить кого-то с плодами благородного тяжелого труда! И тогда я решил проучить сраных борцов с «ватой».

Сидор с таким жаром и отчаяньем рассказывал о своей жизни пленника, об удивительной, суровой красоте среднеазиатской страны, о внезапном прозрении, которое настигло его, когда он смог вырваться на волю, о смысле жизни, который он обрел, вернувшись в город, – смысле пускай и сомнительном, непотребном, заключенном в стремлении мстить и вершить самосуд, что я позавидовал парню, будто это он, а не я, был свободным, а я влачил беспросветную долю узника. Но вскоре мое просветление, которое было на грани затмения, рассеялось, точно было зыбким предрассветным туманом.

Не успел Сидор допить остывший чай и рассказать до конца свою историю, как за ним неожиданно приехали какие-то люди и, бесцеремонно вломившись в мою квартиру, без слов и признаков человечности увезли парня в большом черном внедорожнике. Я был настолько потрясен внезапным визитом, что в первый момент не смог толком понять, что случилось. Лишь спустя несколько минут после того, как незваные гости уехали, до меня стал доходить смысл происшедшего. Выходит, ничего не изменилось с тех давних времен, когда страной правили «черные вороны», выходит, стервятники никогда не исчезали и по-прежнему могут безнаказанно чинить произвол, по сути, не разбираясь, кто перед ними – законопослушные граждане, ура-патриоты или пресловутая «вата».

— Почему вы позволили забрать Сидора этим мерзким негодяям?! – придя в себя, накинулся я на солдат-роботов, которые вместо того чтоб помешать ночным стервятникам, неожиданно вытянулись перед ними по стойке смирно. – После того что я слышал, его нужно наградить, а не брать под стражу. Он настоящий герой!

— Сидор – больной, – вдруг заявил Макс, разливая остатки виски по стаканам.

— Вдобавок на всю голову, – выпив свою порцию, хмуро добавил Харитон.

— Да как вы смеете?! – вспылил я. – Вы же сами мне сказали, чтоб я выслушал его и написал правду.

— Да, я говорил такое, – подтвердил Макс. – Только наши слова нужно делить на два: «выслушать Сидора» и «написать правду – это разные, не связанные между собой, просьбы.

— Чего? – опешил я.

Прежде чем продолжить, Макс переглянулся с Харитоном.

— Рассказывай ты, – кивнул он.

— Ладно, – вздохнул Макс и, повернувшись ко мне, заговорил вновь: – После разгрома форпоста Сидор с полусотней бойцов чудом выжил. Но у него начались проблемы с психикой. Тогда было принято решение включить Сидора в проект «Ферма».

— А это еще что за хрень? – сердито перебил я. – И кто, черт побери, принял такое дурацкое решение?!

— Командование спецбатальона искусственных интеллектов, если коротко, СБИИ, – доставая из своего рюкзака вторую литровую бутылку виски, пояснил Харитон. – А «Ферма» – один из его проектов.

— «Ферма», – машинально повторил я. Меня вдруг охватило странное, нехорошее предчувствие, и я, сам того не замечая, потянулся к стакану с виски.

— Да, она самая! – глядя мне в глаза, твердо произнес Макс. – На ней выращивают искусственные интеллекты, подобно новым породам свиней, овец или кроликов.

— Ты хочешь сказать, Сидор – один из подопытных кроликов? – вдруг осенило меня. – Но что он делал в Туркменистане? Как это связано с новым проектом?

— Не был Сидор ни в каком Туркменистане, – грустно признался Макс. – Не собирал хлопок, не любовался рассветами, не дрался с волками и понятия не имеет, как готовить кумыс. Мы подключили к нему искусственный интеллект, разработанный Абдуллой, главным инженером на «Ферме», и он внедрил в его сознание все то, что Сидор тебе рассказал.

— Причем Сидор сделал это так убедительно и мастерски, что ты ему поверил, – с иронией заметил Харитон.

— Выходит, он развел меня, как лоха… Кто вы? – уставился я подозрительно на двух солдат.

— Отныне мы служим в СБИИ, – сообщил Макс.

— Вместе с нашими женами, – добавил Харитон.

— Постойте, а все эти преступления? Случаи с летаргическим сном и наше ночное патрулирование – неужели все это тоже фейк?

— А вот этого никто не мог предусмотреть! – покачал головой Макс. – Сидор так сжился со своим новым «я», внушенным ему ИИ, что после воображаемого возвращения в город с парнем случился реальный нервный срыв.

— Что это значит?

— А то и значит! – возбужденно подхватил разговор Харитон. – Сидор не смог стерпеть тот беспредел и несправедливость, что творятся сегодня в городе, всю эту псевдопатриотическую войну с прошлым. И он стал мстить!

— Точнее, наставлять на путь истинный виновников хаоса, – поправил приятеля Макс.

— Вы снова говорите загадками, – вздохнул я.

— Сидор выбрал для перевоспитания самых идейных долбоебов, которые больше остальных мутят воду в городе – сбивают с толку людей и разобщают их.

— То есть пытаются разрушить прежние, устоявшиеся ценности?

— Типа того, – кивнул Харитон.

— И что же сделал Сидор?

— Разведал, где находится «Ферма», тайком пробрался в нее, выкрал несколько портативных ИИ и стал их буквально впихивать в свои жертвы, – сообщил Макс, а Харитон уточнил: – Сидор подкарауливал свои жертвы в безлюдных местах, оглушал ударом в голову и вставлял в рот флешки с искусственным интеллектом.

— Вместе с ватными кляпами? – спросил я.

— То были не кляпы, а электронные клапаны. Они только внешне похожи на затычки из ваты. Внутри клапанов находится механизм, оказывающий мощный снотворный эффект – действует покруче хлороформа, – пояснил Макс. – Избавиться от такого устройства можно только с помощью специальной компьютерной программы.

— Как эти клапаны оказались у Сидора? Случайно нашел их на «Ферме»? – усмехнувшись, спросил я.

— Ага, случайно. Не меньше десятка прихватил с собой, партизан эдакий.

— Ошибаешься, Макс, – тоже посмеиваясь, возразил Харитон. – Сидор не просто партизан, а целый партизанский отряд!

— Все равно не пойму, как он собирался повлиять на сознание своих жертв. Ну, засунул он им в рот снотворные клапаны, а дальше что?

— Неужто не догоняешь? – шутя стукнул меня по лбу Харитон. – Искусственный интеллект, который мы внедрили в Сидора, настолько прокачал его мозг, что парень сумел перенастроить украденные им ИИ таким образом, что они тоже стали инструментами по управлению сознанием.

Я схватился за голову, не готовую к такому мозговому штурму.

— Другими словами, Сидор попытался с помощью искусственного интеллекта заставить тех вшивых ура-патриотов полюбить и принять прошлое таким, каким оно было на самом деле, а не таким, каким они его хотели видеть?

— Можно и так сказать, – согласился Макс. – Но доподлинно результат его экспериментов еще не известен. Ведь их объекты до сих пор не пришли в себя.

— А придут? – я с тревогой посмотрел на приятеля.

— Не сомневайся, – ободрил Харитон. – Ведь в разработке искусственного интеллекта, который использовал Сидор, принимали участие Ася и Ксения. Эта программа не может навредить человеку. Ну, разве что чуть подправит мозги.

— Хм, почему я должен вам верить? Может, вы тоже цифровой мираж, информационный фейк или продукт ИИ.

— Где ж ты видел искусственный интеллект, который бухает? – усмехнулся Макс. – И не может остановиться.

С этими словами он осушил свой стакан одним залпом.

Говорить больше не хотелось, и мы продолжили молча пить. Пока Харитона вдруг не стошнило. Никогда не видел робота, который блюет.


8 – 27.02.23.


Кровь Гемоглобова

*1*


В то весеннее утро мы повздорили с Ален.

— Ты не любишь меня, Эрос, как я того заслуживаю, – сказала Ален, глядя в упор на меня. Я отложил в сторону «Мифологический словарь». Несколько месяцев тому назад мне взбрело в голову разнообразить свою жизнь, и я стал писать рассказы. И теперь время от времени заглядывал в словарь, подарок матери на день рождения, в поисках новых идей и необычных образов.

— Почему ты не любишь меня по-моему? – капризно скривив губки, повторила Ален. Но уже в следующее мгновение ее лицо приняло независимое, чуть надменное выражение. – Ложись!

Сняв с себя майку и трусики, она оседлала меня, выпрямила спину, отвела назад плечи и нацелилась на меня острыми сосками полных, как раздвоившаяся луна, грудей.

— Ну, раб мой!

В этот момент она была похожа на Хатхор, древнеегипетскую богиню любви. Не хватало только коровьих рогов и ушей. Пришпорив мои бока голыми пятками, она занялась со мной любовью. Кончив, как ни в чем не бывало продолжила меня вычитывать. Я слушал ее вполуха, попутно размышляя над сюжетом нового рассказа. А она что-то лепетала, снова решив пришпорить меня.

Такое с нами бывало не раз. «Милые бранятся – только тешатся» – кажется, так гласит народная мудрость. Черта с два! Ко мне эта мудрость не имела никакого отношения. Обволакивая меня влажным и цепким взором, Ален в который раз пыталась убедить меня, что мы созданы друг для друга, что она непременно станет мне хорошей женой. Ага, я и оглянуться не успею, как ты будешь сверху, думал я. Любовь, продолжала Ален, предусматривает безоговорочную жертвенность и самоотдачу. То есть она готова была без остатка отдать себя мне при условии, что я самоотдамся ей, то есть добровольно подчинюсь ее прихотям. Для меня это было невыполнимым условием. И дело не в том, что я хотел пожить для себя, как обычно говорят в таких случаях другие парни. Для меня само-отдача была равносильна само-разрушению, причиной которого могло стать вмешательство чужой воли, в данном случае Ален, в мой привычный ежедневный уклад. В общем, я хотел оставаться самим собой при любых раскладах, поэтому выступал за любовь без этой пагубной для меня самоотдачи. Мое упорство ужасно злило Ален. Нам следовало разойтись или принять позицию друг друга. Но вместо этого мы выбрали третий вариант – спешно собрались и понеслись к Кондрату. В тот день он устроил у себя квартирник в честь дня рождения Гемоглобова и пригласил на него нас с Ален и Палермо. На бегу я беспокойно поглядывал на часы. Невзирая на свой скверный, развязный характер, Кондрат терпеть не мог, когда кто-то опаздывает.


*2*


Гапон глаголил. Нес всякую заумную чушь. От сеанса в кровяном интернете его вставляло сильней, чем после молочка. Правда, в тот момент, когда я и Ален вломились ему в дом, экраны мониторов комгемов были потушены.

— Парни, мы собрались сегодня по крутому поводу. Нашему кровавому птенчику Гемоглобову исполнился год! Крошечный такой первый годик. Но зато какой жирный горизонт открывается перед юным прожорливым хищником!

Гапон был одержим Гемоглобовым. Прошел год, как Кондрат его придумал, собрал вместе с Палермо из бэушного железа, опробовал на себе и на нас, провозгласил нас гемами, в последующие месяцы то горел им, то бросал, когда его увлекали другие идеи, а затем снова возвращался к кровяному интернету, что-то постоянно переделывая и улучшая.

Поначалу Гемоглобов представлял собой сеть, образованную четырьмя комгемами. По сути, это были обычные компьютеры, которые Кондрат поставил в углах своей комнаты. Между комгемами по гемоводам, прозрачным капиллярным трубкам, циркулировала кровь гемов, то есть наша родненькая кровь. Ее откачивал из вен безумных пользователей гемикс – электронный насос, имевший небольшую камеру. В этой камере, как в миксере, кровь гемов смешивалась, образуя общую алую ткань, ее молекулы оцифровывались, преобразовываясь в гемобайты. По транскабелям, подобно электронным посланиям, гемобайты поступали к каждому пользователю на его комгем. Через каждые 10-15 минут в гемиксе включался реверсивный режим и направление кровотока менялось на противоположное – кровь устремлялась назад к своим донорам. После кровосмешения в гемиксе это была уже другая кровь. Коллективная. Кровь Гемоглобова, как любил говаривать Кондрат. В комгемах к гемобайтам присоединялись инфогемы. Палермо научился получать их, сканируя самые обычные вещи, принадлежавшие гемам: белье, личные дневники, билеты на троллейбус, бинты в пятнах крови, молочные зубы, засохшие презервативы. Гапон называл их материализованной информацией и утверждал, что в ней скрыто не меньше смысла и тайн, чем в молекулах ДНК. Соединившись с гемобайтами, инфогемы дополняли электронное эго пользователя, а заодно усиливали эффект Гемоглобова. Опьяненное чужой кровью сознание гема двоилось, троилось, многомерилось, и наконец наступал момент, когда гем утрачивал свое привычное эго, перевоплощался в кого-то, чья кровь хозяйничала в его жилах и миг за мигом подчиняла себе его пьяный рассудок.

Потом Кондрат отчего-то решил, что кровь подчиняется законам квантовой физики. Он предположил, что кровяная ткань на самом деле является энергетическим полем, а раз так, то у нее должны быть кванты, аналогично тому, как они есть у гравитационного и электромагнитного полей. Занявшись вдвоем с Палермо исследованиями, они вскоре обнаружили первые кванты крови. Кондрат окрестил их гемонами. Он научился генерировать пары запутанных гемонов и разделять их на отдельные кванты крови, а затем разносить их друг от друга на расстояния, непостижимые обычному, обывательскому рассудку – за пределы земной атмосферы. Далее, влияя на один квант крови, Кондрат сумел добиться таких же изменений и в тот же момент времени от другого гемона. Гапон вошел в азарт и, точно старуха из одной известной сказки, возжелал невозможного – захотел управлять кровью всего человечества и рано или поздно претворить ее в эликсир бессмертия. Из наполеоновской затеи, наверное, к счастью для человечества, ничего не вышло. Но одного мальчика, умирающего от рака, мы все же спасли – выкрали его кровь из онкодиспансера, выделили из нее несколько пар запутанных гемонов, одни из них с помощью лазера запустили на орбиту Земли, другие гемоны отправили в Гемоглобов и там удалили из них раковые клетки, подобно тому, как в Фотошопе удаляют на фотоснимках «красные глаза». Помню, Кондрат тогда божился, что между вылеченным квантом крови и больным гемоном-спутником должна была установиться мгновенная квантовая связь, благодаря которой гемон-спутник мигом избавится от раковых клеток, а потом, словно ретранслятор, сообщит изменения гемонам мальчика, в тот момент безропотно умиравшего на больничной койке. Клятвы Кондрата казались нам фантастическим бредом, но малыш и вправду выжил. Я до сих пор помню ту историю. Она оказалась наполненной разными событиями, в большинстве своем темными и гнусными. Они выжали из нас, четверых молодых и здоровых ребят, как из лайма для Мохито, все душевные и физические соки и надолго отвернули от Гемоглобова. И вот, спустя несколько месяцев, Гапон воскрес. Он вспомнил о Гемоглобове и даже вздумал отметить первую годовщину со дня его основания. Это означало, что остальных гемов: Ален, Палермо и меня – ждали новые невиданные приключения и не менее яркие острые истязания.


*3*


Тем временем Кондрат продолжал растекаться по древу, вернее, по сети пока дремлющего кровяного интернета.

— Гемоглобову суждено стать сингулярной точкой, нет, безудержной Сетью, которая неузнаваемо изменит наш привычный хренов уклад! Гемоглобов перевернет с ног на голову, разнесет вдребезги убогий сосуд мироздания. Одни говорят «мы живем в трехмерном мире», другие робко пытаются добавить к этой модели четвертое измерение – время. Детский лепет. Мир многомерен! Доказательство тому Гемоглобов, в котором смешивается наша кровь. Ален, ты больше не Ален, – Гапон на миг бросил на девушку воспаленный взгляд. – Эрос, ты кто угодно, но только не ты. Палермо, чувак, даже не пытайся мне возражать! Ты помесь меня, Ален и Эроса. Я – коктейль из ваших кровей, чуваки! Истинно говорю вам: Гемоглобов – плод синергии наших кровей, а мы – гемы, дети Гемоглобова. Пока в нем циркулирует кровь только нас четверых. Но когда произойдет сингулярный взрыв – в Гемоглобов хлынет кровь тысяч, сотен тысяч, миллионов новых гемов! И вот тогда мир реально станет многомерным, мы зададим крови гемов новые векторы, мы повернем время вспять и научимся перемещаться в крови-времени. И… и тупо разбогатеем! Но это будет завтра или послезавтра. А сегодня мы бухаем – обмываем днюху нашего Гемоглобова. Эрос, наливай! Ален, достань из холодильника закуску, а ты, Палермо, поставь музычку. Возле «Соньки» коробка с кассетами.

— А что поставить?

— Да хоть U2. Они недавно выпустили новый сингл «Земля под ее ногами».

— Не люблю U2, – поморщился как от зубной боли Палермо. Но сделал то, что велел Кондрат – отыскал нужную кассету, вставил ее в магнитолу «Sony» и, не скрывая отвращения, нажал кнопку «Плей».

— Я тоже не переношу этих ирландских нытиков, – неотрывно следя за действиями приятеля, усмехнулся Гапон. – Но вот в чем штука – слова к песне написал Салман Рушди.

Из динамиков послышались размеренные звуки барабанов и мелодичный гитарный проигрыш, а следом за ними Боно запел вкрадчивым, как кошачья походка, голосом:


All my life, I worshipped her.

Her golden voice, her beauty’s beat.

How she made us feel, how she made me real.

And the ground beneath her feet.

And the ground beneath her feet.


— Ален переведи, – потребовал Кондрат.

— Ну, в этой песне поется про какую-то девушку, ее хрустальный голос, офигительную красоту и сверхчеловеческую способность оживлять мужчин, – прислушавшись, лениво промолвила Ален.

— Случайно та девушка не ты? – не удержавшись, съязвил я.

— Отвали. Еще там что-то про землю под ее ногами. Однажды девушка умерла и ее возлюбленный, от имени которого поется песня, возненавидел землю. Он решил, что она украла его любовь, и задумал во что бы то ни стало отыскать свою возлюбленную.

— И что здесь нового? Он безоглядно любит ее и боготворит землю, по которой ступают ее нежные ножки.

— О-о, да ты поэт! – посмеиваясь, похлопал меня по плечу Кондрат.

— Но вот она внезапно или ожидаемо умирает, и он рвется следом за ней, будучи готовым добровольно спуститься в царство мертвых.

— Перед нами классическая древнегреческая история про Орфея и Эвридику, – глубокомысленно заметил Кондрат.

— В таком случае Рушди не первый, кто обратился к этому мифу, – отчего-то завелся я. – Если не ошибаюсь, композитор Александр Журбин написал рок-оперу «Орфей и Эвридика» еще в середине 70-х.

— Да кто знает в Англии и США про твоего Журбина?! – вспыхнул в ответ Гапон. – А вот о Рушди знают во всем мире!

— Тьфу! И только благодаря его «Сатанинским стихам», – сплюнул я и, продолжая горячиться, машинально процитировал: – «Истинная привлекательность зла есть соблазнительная непринужденность, с которой можно встать на его тропу».

— Ты читал эту жуткую книгу? – возмутилась Ален.

— Хм, во-первых, никакая она ни жуткая, – спокойно парировал я. – Книга как книга. Я бы сказал, в ней больше обреченной философии, чем богохульных стихов. И потом, я понятия не имею, о чем она, – я устремил испытующий взгляд на Ален. – Один лишь короткий фрагмент, жалкий ее клочок однажды привиделся мне во сне.

— Тебе снятся чужие книги? – напряглась Ален. – А что за фрагмент?

— «Я врастаю корнями в женщин, которых люблю».

— Что-о?! Да как ты смеешь… подонок!

— Это не мои слова, а Саладина Чамчи, одного из главных персонажей романа Рушди.

— А что в конце песни? – не обращая внимания на нашу с Ален перепалку, поинтересовался Палермо.

— По-моему, этот сумасшедший парень просит свою умершую возлюбленную: «Позволь мне привести тебя на перекресток двух дорог», – недовольно оторвавшись от разговора со мной, пожала плечами Ален. – Я не все слова разобрала. Перемотай, пожалуйста, кассету.

Не успел Палермо выполнить просьбу Ален, как Боно вдруг резко замолчал, словно обиделся, что в этом доме его никто не любит. Напрасно потыкав кнопки в магнитоле, Палермо беспомощно развел руками.

— Ничего не могу сделать. «Сонька» сдохла.

— Сам ты сдох! – вдруг взвился Кондрат. – Вот уроды! Опять в нашем районе вырубили свет. Как они достали со своим плановым отключением.

— По всему городу такая дрянь творится, – недовольно хмыкнул Палермо. – А еще властью себя называют. Не могут найти бабки для электростанции.

— Черт с ними! – махнул в сторону окна Гапон. – Включи хотя бы приемник на кухне.

— Ты до сих пор пользуешься радиоточкой? – удивился я.

— Не я, маман. Она старомодна. Палермо, чего застрял?

Палермо и правда замешкался. Судя по его задумчивому выражению лица, он был еще под впечатлением от песни, возможно, даже представил себя на месте ее лирического героя, утратившего любимую девушку и, подобно шахтеру, отважившегося следом за ней спуститься в недра ада. Наконец Палермо нехотя шагнул на кухню, отыскал приемник, стоявший на холодильнике, повернул рукоятку громкости – и из динамика донеслись слова знакомой с детства, запорошенной новогодним снегом песни:


Щедрик, щедрик, щедрівочка,

Прилетіла ластівочка,

Стала собі щебетати,

Господаря викликати:

«Вийди, вийди, господарю,

Подивися на кошару –

Там овечки покотились,

А ягнички народились.

В тебе товар весь хороший,

Будеш мати мірку грошей.

Хоч не гроші, то полова,

В тебе жінка чорноброва».

Щедрик, щедрик, щедрівочка,

Прилетіла ластівочка.


— Да это же Щедрик! – обрадовалась Ален. – Милая песенка. Люблю, когда дети щедруют на старый Новый год и поют «Щедрик, щедрик, щедрівочка, прилетіла ластівочка».

— Ага, непонятно только, почему ее решили поставить в эфир в конце апреля, – фыркнул Кондрат.

— Потому что в ней поется про ласточку, – простодушно ответила Ален.

— Серьезно? Тогда какого хрена с этой песней щедруют, если она весенняя?

Ален уставилась на Гапона взглядом, которым обычно смотрит провинившийся ученик на завуча или директора школы.

— Я где-то читал, что у наших далеких предков новый год начинался 22 марта, в день весеннего равноденствия, – как бы между прочим вспомнил я. – Месяцы тогда, правда, назывались иначе. Видимо, слова Щедрика придумали в те таежные времена.

— Удивительно, Новый год давно отмечают зимой, а песню по-прежнему поют про весну. Никто не придает этому значения, – покачала головой Ален.

— Как и многому другому, – глухо отозвался с середины кухни Палермо. Он смотрел на нас. Песня давно кончилась, а мы – Кондрат, Ален и я – продолжали бессмысленно мяться в дверном проеме, словно это не радио, а мы сейчас пропели Щедрик и теперь ждали за него щедрых вознаграждений. Первой с места сдвинулась Ален. Она прошла через кухню и приблизилась к окну. Снаружи светило солнце, которому, казалось, дела не было не только до нашего запутанного Нового года, а вообще до всего.

— Ой, смотрите, ласточка! – воскликнула Ален и, прижавшись лбом к стеклу, устремила взгляд куда-то в сторону.

— Чего ты так верещишь?! – вздрогнул от неожиданности Кондрат. – Ласточек, что ли, никогда не видела?

— Просто я удивилась: стоило по радио прозвучать Щедрику, как у тебя на балконе появилась ласточка.

Я подошел к окну и встал рядом с Ален.

— Кондрат, гляди, она вьет гнездо. Скоро здесь появятся птенцы.

— Да на фиг мне нужна эта ласточка вместе со своими птенцами! – взъярился он. – Засрут мне весь балкон. Палермо, принеси швабру!

Я не догадался, а почувствовал, что затеял Гапон.

— Эрос, что ты уставился на меня?

— Никогда не слышал о таком орудии убийства.

— Не слышал? Так увидишь. Палермо, что ты встал как истукан?! Швабра в туалете.

— Нет, – опустив взгляд, тихо произнес Палермо.

— Что значит «нет»? Оборзел, чувак?!

— Нет! – подняв глаза, уже тверже повторил Палермо.

— Птичку жалко, да? – Гапон с угрожающим видом подступил к приятелю.

— Кондрат, да что с тобой? Чего ты ополчился на птичку? – Ален встала между парнями. – Это всего лишь ласточка.

— А не корова, как ты подумал, – невесело пошутил я.

— Что-о?! Бунт! – вспыхнув, Кондрат резко развернулся, оттолкнул меня в сторону, влетел в туалет, дверь в который находилась в трех шагах от кухни, выскочил оттуда с деревянной шваброй и кинулся с ней в гостиную, а из нее – на балкон. Мы и глазом моргнуть не успели, как он одним махом снес со стены недостроенное гнездо. Вместе с комочками земли к его ногам вдруг упал другой комочек – живое тельце ласточки.

— Кондрат, что ты наделал?! – взвыла Ален. – Ты убил ее!

— И что теперь? Мне устроить по ней панихиду?

— Ну ты и дебил, – покачал головой я.

— Мудак, – коротко отреагировал Палермо.

— Вы что тут, все охренели? – ничуть не стушевавшись, пошел в атаку Гапон. – Это мой дом. Сечете, чуваки? Мой дом! И мне на фиг не нужна здесь птица. И вы тоже. Валите из моего дома, орфеи хреновы!

— Почему Орфеи? – не удержавшись, спросил я.

— Ну, вам жалко птичку, как Орфею Эвредичку, ха-ха-ха!

— Не смешно. И даже отвратительно! – осуждающе воскликнула Ален.

— Да что вы ко мне привязались! Откуда мне было знать, что в гнезде была ласточка? Я просто хотел разрушить гнездо.

Ни слова больше не говоря, мы понуро поплелись к входной двери. В этот момент вдруг очнулась магнитола и запела томным голосом Боно:


Теперь я не могу быть ни в чем уверен,

Черное стало белым, холод стал пеклом…


*4*


— Эй, кончай сопли пускать! – окликнул нас из гостиной Гапон. – Какие вы все чувствительные. Ладно, раз включили электричество, я спасу вашу птичку. Как когда-то Эрос вытянул с того света Ален. Я могу оживить ласточку. Прямо сейчас.

— Кондрат, не надо! – резко обернувшись, попросил я.

— Никто не запретит мне оживить птичку. Ну, кто со мной?

— Нас ждет новый ужастик от Гапона, – обреченно вздохнула Ален.

— Пошли, поможем ему, – просто сказал Палермо, который первым смекнул, что надумал наш сумасшедший вожак. Среди нас четверых Кондрат был самым отчаянным, отвязанным, лишенным малейшего чувства самосохранения экспериментатором. Он положил бездыханное, казалось, уже невозвратимое к жизни тельце ласточки на свободный стул, ввел наугад в нее иглу, включил перед птицей комгем, затем плюхнулся на соседний стул, сосредоточившись, вколол себе в вену иглу и только потом запустил гемикс. Из вены Гапона по прозрачному капилляру к насосу устремилась отчего-то темная, как гранатовый сок, кровь. Гемовод со стороны птицы остался пустым.

— Кажись, ласточка откинула крылья, – мрачно заметил Палермо. Мы с Ален, словно сговорившись, продолжали молчать. Крови Кондрата не с чем было смешиваться в гемиксе. Нетронутой, она заструилась к недвижимой птице. Мы застыли в ожидании какого-нибудь фокуса. Крохотное тельце внезапно дернулось, а с ним вздрогнули и мы. А дальше стали происходить невероятные, фантастические вещи.

По гемоводу, соединявшему ласточку с гемиксом, вдруг потекла жидкость лазурная, как кровь самого красивого в мире моря. Я безотчетно напрягся, представив мысленно, как эта светлая первородная кровь сейчас осквернится в гемиксе, смешается с темной кровью Кондрата. Но как ни странно, все вышло с точностью до наоборот: в гемиксе птичья кровь подчинила себе кровь нашего друга, окрасив ее в непостижимую лазурь. Это стало очевидно, когда по капилляру к вене Кондрата, нацелившись на его кровеносную систему, устремилась загадочная голубая жидкость. Теперь пришел черед дернуться как от разряда тока Гапону. Его лицо неожиданно вытянулось, черты лица заострились, а нос заметно удлинился. Казалось, еще миг, и нос вообще обратится в клюв, из которого раздастся птичий клекот или трель. Но я так и не дождался этого превращения. Палермо вдруг ткнул меня в бок.

— Гляди.

Я машинально повернул голову в ту сторону, куда обратил свой взгляд Палермо, и оторопел.

— Стивен Кинг отдыхает, – пробормотал я. А Ален и вовсе завизжала: – Какая мерзость!

То, что еще минуту назад было жалкой замученной ласточкой, отныне стало жутким монстром – гадкой летучей мышью. Бр-р-р, кого-то она мне напомнила. Я попытался вспомнить, но не успел: Ален снова заорала не своим голосом.

— Палермо, миленький, сделай что-нибудь! Кондрат распинался, уверял нас, что можно исправить эго любого из нас, если есть доступ к его крови. Ты же наш мозг, Палермо, наше доброе сердце. Защити Кондрата от Каннибала!

Черт, как я сразу его не узнал! Эту дикую тварь, мерзкого вампира, мы встретили прошлым летом в древнем храме, случайно раскопанном под погребом одной ветхой лачуги. Ох и попил тогда Каннибал из нас крови, а потом обернулся целомудренной голубкой и был таков. Но вот мышь вернулся в облике случайной ласточки, чтоб снова стать самим собой. Или это Кондрат всему виной – породил из безобидной пташки кровожадного монстра? Я хотел было спросить об этом Палермо, но он уже вошел в Гемоглобов.

Взгляд парня, как пиявка, прилип к монитору комгема. Палермо по сети пытался оградить Кондрата от смертельного влияния Каннибала, невесть как возникшего из небытия, и вдруг завис, будто комгем. Тем временем мышь, впрыскивая в Кондрата свою ледяную лазурную ненависть, не по-детски гнул и ломал сознание нашего друга.

— Палермо, не спи!

Подстегнутый моим окриком, он, словно одержимый, кинулся стучать по клавиатуре. И тут начались новые чудеса, на этот раз уже с Палермо. Его голый череп, точно в убыстренной съемке, внезапно покрылся светлым мхом. А в следующий миг из его головы, как из жерла вулкана, взметнулась лава волос.

— Ох ни фига себе!

За считанные секунды Палермо оброс до плеч. Что у него там происходит? Ведь он даже не кололся – игла с гемоводом лежали рядом нетронутые. Я заглянул из-за плеча одеревеневшего Палермо в экран его комгема. На нем крутили что-то вроде домашнего видео. Какой-то праздник, наверное, чей-то день рождения. А вот и именинник. Симпатичный подросток 11-13 лет, его поздравляют мужчина и женщина и девочка лет 9-10. Блин, да это же Вика, младшая сестра Палермо! А мужчина и женщина, видимо, его папа и мама. Точно, это они! Боже мой, на экране Палермо, только очень юный, мальчик совсем, с волосами как сейчас. Я живо вспомнил трагедию, внезапно обрушившуюся на моего приятеля. «Алопеция неизлечима», – вынесли приговор парню железносердные врачи. Как же тогда Палермо было тяжело! От него отвернулись многие друзья и одноклассники, на улице оглядывались прохожие и показывали на него пальцем. Но Палермо растерялся только в первый момент. Турник, гантели, футбол – парень спортом заполнил человеческий вакуум. А еще он, как одержимый, занялся наукой. Если б не его феноменальные знания в кибергенетике, фиг бы Кондрат построил свой Гемоглобов. Спустя, наверное, полтора года появились мы: Гапон и я – и приняли его в свою сумасшедшую семью. Чуть позже, в апреле прошлого года, к нам присоединилась Ален. На меня вдруг накатила волна давно забытых чувств. То ли сентиментальные воспоминания, то ли вид волосатого Палермо вывели меня из состояния равновесия, подобно кресалу, высекающему из огнива искру, выбили из моей сухой души горючую слезу. В тот же миг расплакался, разрыдался Палермо. Я хотел обнять друга за плечи, погладить его по воскресшим волосам, но ненароком увидел глаза Ален. Они были наполнены неизъяснимым ужасом и смотрели, как привороженные, в одну точку. Я оторвал взгляд от монитора, желая понять, что так потрясло Ален, и вскрикнул от неожиданности: «Кондрат!» За зрелищем эволюционирующего Палермо, на моих глазах вновь обретшего волосы и некогда утраченное эго, я совсем забыл про Гапона.

В первый момент показалось, что он почти не изменился. Ну, разве что еще больше сходств стало с птицей. Однако при более пристальном рассматривании я обнаружил в Кондрате следы немыслимых, жутких мутаций: глаза его округлились и лишились ресниц, рот на лице почти рассосался, зато на месте носа сформировался плоский и чуть загнутый книзу клюв, а плечи покрылись черными блестящими перьями. Круто взял его в оборот Каннибал: вместо того чтоб выпить из Кондрата кровь, он напоил его своей. Хотя, тут же подумал я, может, это и не вина алчной мыши, а происки Гемоглобова – следствие тех неисповедимых процессов, что протекали сейчас в темных глубинах кровяного интернета.


*5*


Мне стало интересно, что происходит в комгеме Кондрата, чем его гемоглобовский мирок отличается от мира Палермо. Небось, новоиспеченный бог Ра учит фараонов готовить коньячные шоты или играть в покер. Однако стоило мне только приблизиться к монитору приятеля, как со мной случилась странная вещь. Я вдруг с размаху ткнулся носом в холодное стекло, словно какая-то незримая сила, вырвавшись наружу из виртуального мирка, обхватила меня за шею и резко потянула на себя. Почудился затхлый мышиный запах и чьи-то приглушенные голоса. Наваждение длилось доли секунды. В замешательстве я отпрянул от монитора и, стараясь держать от него дистанцию, с опаской заглянул снова. Запретный плод Гемоглобова сочился незнакомым запредельным ядом.

По правде говоря, ничего мистического поначалу я не увидел. Тесная комнатенка со скошенным, как у мансарды или чердака, потолком. Допотопная мебель, покрашенная красной местами облупившейся краской. Обилие тут и там непонятных диковинных вещей. Самым необычным из них был, пожалуй, стеклянный куб размером с мужскую фетровую шляпу, висевшую рядом на стене. Из общего ряда выбивался старенький принтер. Неясно, как он здесь очутился. Наличие принтера делало чердак похожим на пристанище какого-нибудь бездомного писателя, эдакого новоявленного Керуака. Или, что еще интересней, на павильон для съемки исторического фильма о трудном, но славном прошлом наших предков, в которое волею режиссера занесло из будущего рядовое печатное устройство. Можно было вообразить себе все, что угодно, если б не голос Кондрата, а затем и он сам, внезапно вышедший на середину таинственной комнаты. Следом за Гапоном появились Ален, Палермо и я.

Наши голоса звучали взволновано и тревожно, но разобрать, о чем мы говорили, было невозможно. Нечленораздельная речь или неоткрытый птичий язык.

Правда, вскоре события, возникнув, как первая живая клетка на Земле, из ничего, стали развиваться со стремительной, клиповой быстротой, при которой отпадал всякий смысл в любых словах.

Откуда ни возьмись на задрипанном чердаке появились два таинственных существа. Одно словно сошло со страниц моего Мифологического словаря. У незнакомца была обвитая змеей голова хищной птицы и мощный торс Терминатора. Вне всяких сомнений, это был бог Ра. Вторым пришельцем оказался кровожадный Каннибал. Я бы его узнал даже на том свете. Указав золотым ногтем на летучую мышь, Ра изрек глухим и низким, как голос всамделишного Терминатора, голосом: «Се есмь бог крови!» – и я, как ни странно, услышал эти слов, точнее, они родились где-то в глубинах сознания. Но удивило больше другое. К этому времени я уже неплохо изучил пантеон древнеегипетских богов, но, хоть убей, не мог припомнить среди тамошних божеств Каннибала, эту коварную и подлую тварь. Однако стоило мне только поставить под сомнения слова бога Ра, как мой разум парализовала неведомая сила, похожая на ту, что пару минут назад едва не расквасила мой нос об экран монитора.

Меня выключили как примитивный бытовой прибор. Оставили только одну функцию – зрение. И то, это было не полноценное осмысленное видение, а тупое свечение двух лампочек – моих глаз. Об этом я подумал секунд через двадцать, когда та же незримая сила снова активировала мое сознание. Вероятно, этих 20 секунд хватило для чего-то, что происходило на чердаке, и чего мне не положено было видеть-осознавать. Когда мой разум вернулся в строй и смог снова осмысливать ту информацию, которую ему сообщали органы зрения, бога Ра на мониторе уже не было. Зато была истекающая кровью Ален. Рана была в боку. Глумливо ухмыляясь, Каннибал махнул на Ален крылом и что-то произнес. Что именно, я не расслышал. Казалось, могучая сила, вернув мне сознание, забыла подключить слух. Внезапно в центр чердака выскочил я, точнее, мой виртуальный двойник, рожденный сетью Гемоглобов. Я – «намбер ту» что-то крикнул в ярости Каннибалу. Затем схватил со стола бутылку из-под пива и в отчаянии швырнул ее в божество крови. Сидя за комгемом, я отчетливо увидел, как бутылка, прочертив невидимую дугу, стукнулась о прозрачный куб, лежавший на другом конце комнатенки. Бах! Я не услышал, а увидел, как стеклянным фонтаном разлетелись в стороны осколки бутылки. Похоже, она не разбила, а лишь повредила необычный куб.

Что тут началось! Из трещины в кубе вдруг вырвался поток воздуха или газа. О его появлении я догадался по бледно-серому, едва различимому султану, взметнувшемуся над кубом. Поток воздуха был настолько мощным, что вмиг сбил с ног моего двойника, повалил на лопатки, будто борец-невидимка, Кондрата и Палермо и заставил забиться в угол мерзкого Каннибала. Потом воздушная струя закрутилась, завертелась, сплелась в кокон – и я глазом не успел моргнуть, как она превратилась в смерч. В него, как в воронку омута, устремилась вся мелкая утварь, которая валялась на чердаке. Вдруг я увидел, как тело Ален, вздрогнув с головы до ног, рывками двинулось к смерчу. Девушка, видимо, почувствовав смертельную опасность, перевернулась на живот и изо всех сил ногтями вцепилась в половицы. Мой двойник бросился ей на помощь, схватил ее за плечи, пытаясь противостоять мощи смерча. А тот словно в отместку за тупое упорство людей, обреченных и жалких, вдруг раздулся до неимоверных размеров, заслонил собой изнутри монитор и… я пришел в себя.


*6*


На Кондрата было страшно смотреть. От его вида я вдруг стал заикаться. Гапон больше не был фантастической птиц-цей, химерной ласточ-чкой – передо мной сидел заблудший Хэллоуин с печальными глазами, налитыми чуждым голубым огнем. Рядом всхлипывал волосатый Палермо. Я легонько спихнул приятеля с его трона. Пусть поплачет в сторонке, а мне нужно выручать Кондрата.

— Я тебя одного не отпущу в Гемоглобов, – заявила Ален и решительно села за свободный комгем. Этого мне только не хватало. Однако переубеждать ее было бесполезно. Со своего места я увидел, как ее рука потянулась к игле, как плавно начал наполняться алым соком ее прозрачный гемовод. Вздохнув, я поднялся, шагнул к гемиксу, установленному на отдельном столе, незаметно щелкнул переключателем и, кинув укоризненный взгляд на девушку, вернулся к своему комгему. Снова вздохнув, я взялся за дело.

Нашел вену, привычным движением всунул иглу и откинулся на спинку старого обшарпанного гапоновского кресла. Сейчас на мониторе появится набившая оскомину надпись «Осторожно! Вы входите в сеть Гемоглобов» и начнется!.. По правде говоря, ничего особенного я не ожидал от этого сеанса. Самое худшее, что могло со мной случиться, так это превращение в еще одного монстра или бога Ра. Еще я мог умереть от разрыва сердца – с экрана комгема вдруг явится некто и напугает меня до смерти. Хотя вряд ли. В памяти еще было свежо белое измученное долгой болезнью лицо прабабушки. У нее был рак. Тяжко вздыхая и зовя по ночам давно умершего мужа, она умирала в соседней комнате. Я с родителями жил в другой. У прабабушки не было одного глаза: его съел рак. Я боялся ее больше, чем придуманную старуху с косой. Потому что она была по-настоящему страшной, хотя до последней минуты любила меня и ласково называла Вовчик. Она умерла во сне от передозировки обезболивающего. Это произошло в первых числах мая, когда кажется, смерти не существует, а есть только беспорядочное движение по несправедливым волнам жизни. Прабабкина смерть ввела меня в ступор, с ее уходом я утратил способность к состраданию, словно Кай, замороженный Снежной королевой. С того дня, как не стало бабули, прошло почти семь лет, но, как мне казалось, я так и не отошел, не оттаял, не обрел дар чувствовать чужие ожоги. Ну, слега прослезился, когда увидел обросшего, патлатого Палермо. Наверно, соринка попала в глаз… Наконец на мониторе появилась долгожданная надпись, а в следующий миг я резко зажмурился, ослепленный нездешним, потусторонним светом.

Снег нестерпимо блестел, резал глаза отраженным светом. Приставив ладонь ко лбу и прищурившись, я стоял на краю крутого склона, нависшего над детским парком, и смотрел на двух девочек, поднимавшихся в гору. Они тянули за собой санки и о чем-то весело болтали. Девочкам было лет по десять. Одна из них, мне показалось, очень знакома. Она была похожа на младшую сестру Ален, если б та у нее была. Поравнявшись со мной, подружка сестры Ален насмешливо фыркнула:

— Лен, гляди, какой мальчик. Давай его на санках покатаем.

— Если хочешь, катай, а мне он совсем не понравился, – усмехнулась в мою сторону девочка. Надо же, и сестру тоже Леной зовут, отметил я. Может, они двоюродные. Меня неприятно задело, что меня назвали мальчиком. Почувствовав неладное, я подошел к свадебному салону, находившемуся по левую руку от снежной горки, и ужаснулся при виде своего отражения: со стеклянной витрины на меня глядело ошарашенное лицо десятилетнего мальчишки. Я оглянулся, собираясь спросить у незнакомой независимой Ленки про ее старшую сестру, но в этот момент, истошно вереща, девчонки помчались с горки.

На их пути топорщился небольшой трамплин – заснеженный холмик, словно белый прыщ, торчавший из земли. Снег на нем был тщательно отутюжен бесчисленными санками, лыжами, фанерками, просто детскими попами – всем тем, на чем местный народец предпочитал скатываться с горки. Санки с девчонками налетели на холмик, подпрыгнули – и в следующую секунду, в момент, когда санки приземлились на укатанный снег, раздался детский крик, еще более истошный, отчаянный крик боли и ужаса. Черт, что-то случилось! Я мигом сорвался со своего места, сломя голову понесся к девочкам, хотя никто из них меня не позвал, ни до кого мне не было дела, разве что девочка, как две капли воды похожая на маленькую Ален, которую я в жизни не видел, а лишь вообразил в своем воспаленном сознания, приворожила меня своим невероятным, невозможным сходством с той, в любовь к которой я упрямо отказывался верить.

Меня опередил какой-то взрослый бородатый дядя в красной дутой куртке. Он был похож на могучего полярника или геолога. Он как пушинку подхватил на руки Ленку и, когда я уже подбежал к санкам, озабоченно спросил ее:

— Ну как ты?

— Не знаю. Я не чувствую ног.

— Это позвоночник. Похоже на перелом.

Заметив меня, скомандовал:

— Мальчик, нужно вызвать скорую! – он махнул в сторону свадебного салона. – Только быстро! Каждая минута дорога.

Я встретился взглядом с растерянной, убитой горем Ленкиной подружкой и помчался к салону. Возле его входа висел телефон-автомат. Скорая без монетки, вспомнил я непреклонный порядок тех лет. Каким необычным оказалось ощущение от набора дискового телефона. Все равно, что коснуться привидения. Скорая приехала через четверть часа.

— Ты вызывал? – строго взглянул на меня седой врач.

— Ну да.

— Поедешь с ней, – кивнул на носилки с Ленкой, которые водитель скорой с санитаром заносили в машину.

— Но я не знаю эту девочку.

— Что ж, будет время познакомиться. Садись!

Лену положили в областную детскую больницу. У бедняжки оказался компрессионный перелом позвоночника. Геолог установил правильный диагноз. К девочке приехали ее родители. Мать со слезами на глазах причитала и проклинала подружку дочери, считая, что та была виновна в роковом катании с горки. Отец с молчаливой нежностью гладил дочь по голове. Меня никто не замечал, будто меня не существовало и вовсе. Когда все на минуту вышли, я проник в палату. Тело Ленки, словно подопытный образец, лежало, опутанное какими-то веревками, растянутое тросами и рычагами. Осторожно приблизившись к ней, я склонился над ее бледным лицом.

— Ну как ты? – спросил почти как геолог. И вдруг произошло невероятное! У меня закружилась голова, перед глазами расплылась как в тумане красивая Ленкина улыбка. Мне показалось, что я сделал кувырок через голову. А когда ко мне вернулась прежняя тревожная ясность, я вдруг увидел Ленкино лицо. Оно нависло надо мной с той же жалостью и озабоченностью в глазах, что мгновение назад сквозили в моем беспокойном взгляде.

— Ну как ты, дружок? – прошептали ее губы. Я попытался пошевелиться и, к ужасу своему, осознал, что скован по рукам и ногам

— Ну-ну, не дергайся, – сжала мою руку Ленка. – У тебя перелом позвоночника. Заведующий ортопедического отделения приказал подвесить тебя на растяжки. Недели две, не меньше, придется тебе поваляться в палате. Потом обязательный корсет, плавание и физические упражнения. Слушать учителя на уроках тебе придется стоя, а принимать пищу – опустившись на колени. Но ты не переживай, я тебя не брошу!

С этими словами девочка наклонилась ко мне и поцеловала в губы. И в тот же миг я узнал ее. Это была всамделишная Ален, а не ее пресловутая вымышленная сестра. Чрезвычайное это открытие вызвало у меня резкий приступ жалости к себе. Не мытьем, так катаньем Ален добилась своего: она сделала меня уязвимым перед ее любовью, приковала меня к своему сердцу, как больного к койке. Черт, мне так жалко стало себя, что я заплакал. Кто-то тут же бросился меня жалеть, покрывать мое лицо горячими поцелуями и с быстрой, увядающей на лету нежностью приговаривать: «Эрос, наконец-то ты мой! Любимый, до тебя все же дошло, как крепко я тебя люблю». Рыдая, я выдернул из вены иглу. Как, как такое могло случиться?! Как кровь Ален полонила мое сознание? Ведь я предусмотрительно заблокировал выход ее крови из гемикса, не дал ей ни малейшего шанса смешаться с моей кровью. Я хотел превратить сеанс в Гемоглобове в фарс. Однако фарс вдруг обернулся хардкором.

Я был готов расстаться с чем угодно: с любимой кассетой, редким винилом, книгой, парой новеньких джинсов, даже с последней каплей крови, возможно, со всей своей короткой запутанной и непутевой жизнью – но только не со свободой. Свободой быть самим собой. А тут такое!


*7*


Кто-то сзади хлопнул меня по плечу. Обернулся – Кондрат. Прежний, без единой птичьей ужимки. Отошел, значит.

— Хватит лить слезы. Помоги лучше ласточку поймать.

Только сейчас я услышал тревожный шорох в углу, затем беспокойный всплеск крыльев и черное метание испуганной птицы под потолком.

— На фиг она тебе сдалась? – я искренне обрадовался живой ласточке. Шагнул к балкону и рывком отворил дверь – птица не сразу, но нашла дорогу прочь из западни.

— Надо это отметить, – вдруг предложил Палермо. К его вновь лысой голове прижался солнечный зайчик. Трогательное зрелище и бесконечно печальное.

— А что, классная идея, – поддержала Ален. Она смотрела в упор на меня, выпрямив спину и отведя назад плечи. Танцовщица. Да нет – обычная девочка, которая когда-то победила в себе большую боль.

— Тогда айда в магазин! – весело скомандовал Гапон. – Возьмем вина и станем отмечать наше возвращение.


Август – октябрь 2021 г.

Почтальоны

*1*


За семь дней до Нового года в городе выпал первый снег. Безымянные письмена Бога, как нередко называли его почтальоны. Одним из них была Кэти, девушка-почтальон двадцати двух лет. Она шла по тротуару, расчищенному трактором, несла на плече сумку с письмами неизвестных ей людей, наступала на письмена Бога и с тихим радостным ликованием поглядывала на свежие сугробы, выросшие на обочинах улицы. Под солнечными лучами верхушки сугробов блестели, как куличи, политые белой глазурью. Такие куличи пекла в детстве Кэти ее молодая мама накануне праздника, имя которого Кэти однажды выронила из памяти, как роняет невзначай чужие письма неопытный почтальон. А может, то была не мама, а бабушка. Кэти сейчас, пожалуй, и не вспомнит, кто точно баловал ее, маленькую, свежей ароматной выпечкой, предварительно вынув из нее ночную свечу. При виде сугробов у девушки проснулся аппетит, захотелось горячего капучино со взбитыми сливками, а к нему какое-нибудь пирожное или круассан. У нее была вторая смена, она только заступила на службу, но Кэти не могла отказать себе в желании побыть хоть немного в тепле и съесть сладкое. И не в положенный час, а немедленно. По пути попалось кафе с названием, еще менее определенным, чем неизвестность, и Кэти не раздумывая вошла в него.

Был обеденный перерыв, привычный для большинства офисов, вероятно, поэтому в кафе было многолюдно. Осмотревшись, девушка отыскала взглядом стол со свободным стулом. Сняла с себя сумку и куртку, повесила их на спинку стула, села. Напротив устроился парень. У него были короткие темные волосы и синие, как день за окном, глаза. Он пил чай. Подошла официантка, приняла у Кэти заказ и направилась к барной стойке. Парень с молчаливым интересом разглядывал девушку.

— Мы уже где-то встречались? – не выдержав его взгляда, спросила она.

— Сомневаюсь. Но то, что мы из одного круга, это наверняка, – парень поднял с пола сумку, точь-в-точь такую же, как сумка Кэти.

— А-а-а, так ты тоже почтальон!

— Выходит, что так.

— Почему на твоей сумке голубь черный?

— А у тебя какой?

— Вот смотри – белый.

— И правда белый. Ну не знаю. Наверно, мы из разных отделов.

— Наверно. Меня Кэти зовут.

— Да? А я думал Мирославой.

— Почему Мирославой? – невольно рассмеялась она.

— Я посмотрел, как ты вошла в кафе, и с первых минут решил, что так может шагать, размахивая сумкой, только Мирослава.

— Ха-ха-ха, ты совершенно не разбираешься в женских походках!

— И как же мне дальше с этим жить?

— Я бы помогла тебе, но не знаю твоего имени.

— Влад.

— Я так и думала.

На этот раз рассмеялся он. Смех у него был молодой, чистый и заразительный, как сегодняшний снег. Видимо, этот смех и привлек к их столику внимание подвыпившего посетителя. Ему было под пятьдесят или немногим больше. Он был чуть выше среднего роста, жалкий, неопрятный, с засаленными седыми волосами, почему-то показавшимися Кэти забытыми, отвергнутыми письменами Бога.

Подойдя к ним нетвердыми ногами, он принялся клянчить:

— Ребята, дайте двадцатку на стаканчик вина. А я вам за это кое-что покажу.

— Не надо нам ничего показывать. Держи и проваливай, – поморщившись, Влад неприязненно швырнул пьянчужке смятую купюру. Жадно схватив деньги, он спрятал их в карман, а в следующий миг извлек из него плоский прямоугольный предмет чуть больше ладони.

— Погоди отказываться-то, – усмехнулся мужчина. – Знаешь, что это такое?

— Нет, – равнодушно пожал плечами Влад.

— Эх, молодежь! А вот так узнаете? – назойливый незнакомец коснулся чего-то на вещице, и одна ее панель, сделанная, видимо, из стекла или иного прозрачного материала, засветилась. На панели обнаружились миниатюрные, размером с пуговицу для рубашки, рисунки.

— Ух ты! Красиво! – изумилась Кэти. – Что это?

— А вы не догадываетесь?

— Нет же, – нетерпеливо повторил Влад. Ему хотелось продолжить беседу с девушкой, а тут пьяница привязался с какой-то бесполезной игрушкой.

— Это – телефон, – вдруг четко и трезво произнес мужчина.

— А-а, точно! – поглядев еще раз на светящийся предмет, сказал Влад. – Я вспомнил: много лет назад люди активно пользовались такими приборами.

— С какой целью?

— Ну, я где-то читал, что по телефону люди слушали голоса друг друга.

— Да-а, немного ты знаешь.

— А вы расскажите нам про телефон, – улыбнулась Кэти. Ей почему-то стал симпатичен этот неприятный снаружи человек.

— Вы вправду этого хотите? Хорошо. Сейчас.

Мужчина отошел и тут же вернулся со стулом. Усевшись, он задумчиво, словно обращался к самому себе, произнес:

— Меня зовут Лир. Как одного выдуманного короля. Хотя, уверен, вы знаете о нем еще меньше, чем о телефоне. Ладно, я расскажу вам о том славном времени, когда я был так же молод, как вы. Тогда был интернет. Он был вроде вас, почтальонов, – мужчина кивнул на сумки молодых людей, – с той лишь существенной разницей, что внутри него циркулировала не кровь, а информация. Интернет рассылал письма мгновенно и во все уголки земли. Потом началась эпидемия смертельного вируса. Ученые быстро придумали вакцины и одолели тот вирус. Но ненадолго. Потому что другие ученые создали новый вирус гораздо опасней первого. Его можно было распространять через интернет и телефоны.

— И что потом? – увлеченный рассказом, спросил Влад.

— Все! Интернет умер. И телефон тоже. Он стал идеальным инструментом убийства. Любой звонок, любое смс-сообщение, любая картинка, даже самая милая и безобидная, могла использоваться для переноса ядовитого кода. Противоядия так и не нашли. А может, и не пытались. Тогда придумали вас, почтальонов. Почтальоны доставляли информацию несравнимо медленней, чем интернет, но их сумки были безопасней телефонов. Правда, почтальоны недолго жили в мире. Вскоре они разругались и разбились на две группировки – белых и черных почтальонов. Что означает каждая группировка, думаю, вы лучше меня знаете.

— Нет, – честно призналась Кэти. Она вопросительно посмотрела на Влада, но тот, помрачнев, отвел взгляд.

— Ну ладно, пойду за свой столик, – вздохнул Лир. – Не стану больше занимать ваше время. Спасибо за выпивку!

Мужчина ушел. Молодые люди какое-то время стыдливо молчали, словно рассказ случайного посетителя ненароком вскрыл какую-то тайну в их еще зыбком, едва зародившемся знакомстве.

Первым не выдержал молчания Влад.

— У тебя есть парень? – внезапно спросил он.

— Нет, – смутилась от неожиданности Кэти. – У меня есть мама и младший брат, – помедлив, зачем-то добавила: – Я решила жить сама и сняла квартиру. Тут неподалеку.

— Можно я тебя провожу?

Влад расплатился за капучино Кэти, и они покинули кафе. Про службу Кэти забыла напрочь.


*2*


Она снимала однокомнатную квартирку под самой крышей. Выше Кэти жили только голуби, белые-белые, как эмблема на ее почтовой сумке. Дом был старый, значительно старше ее неосознанных еще страхов и радостей, надежно спрятанных в ее непуганом подсознании. Из единственной, но довольно просторной комнаты окно выходило на светлую сторону. Окно имело форму девушки, поднявшей над головой руки и крепко соединивших их в замок. От предыдущего постояльца Кэти достались вылинявшие от долгой службы и смирения тканевые жалюзи. Они были неплотно опущены, словно нарочно, чтобы солнечные лучи, эти небесные пираньи, могли беспрепятственно проникнуть вглубь комнаты и в любой миг поживиться крохами одинокой жизни Кэти. коснуться ее рассыпчатых, как первый снег, русых волос. Но с приходом Влада с одиночеством было покончено. По крайней мере, на тот неопределенный срок, покуда его пальцы приручали ее тело, проникнув под ее верхние и нижние одежды. Его руки ласкали, ее губы шептали. Его слова были похожи на комнатные цветы без горшков – цветы, всеми силами стремящиеся обрести землю, грунт, почву под ногами. И этим грунтом в скором времени должно было стать кроткое лоно Кэти.

До кровати, застеленной наивными девичьими мечтами, было шагов десять – невыносимая долгота для обоюдного желания. Кэти швырнула на пол сумку, от удара о половицы она раскололась, словно переспелый плод, и наружу высыпались письма. Те самые письмена, которые, как искренне верила Кэти, еще не нашли своих адресатов, отчего у них был мизерный, но все-таки шанс быть прочитанными. Вот на них Влад и Кэти, не в силах совладать со вспыхнувшей страстью, упали и, путаясь в пальцах, волосах, поцелуях и объятиях друг друга, занялись любовью. После, почти одновременно откинувшись на ложе из нагретых их телами писем, вздумали забавы ради читать их вслух.

— Но это же нехорошо подглядывать в посторонние жизни, – поначалу воспротивилась Кэти.

— Зато читать их так же невыносимо сладко, как заниматься с тобой любовью, – усмехнулся Влад. – И вообще, почему это тебя так волнует? Это письма, которые вернулись, не найдя своих получателей. Они мертвы и только в нашей власти их оживить. Пускай даже на один миг.

Наугад выхватив из кипы писем случайный лист, Влад первым заглянул в незнакомую жизнь.

— «Твоя любовь заметает мне глаза, словно песок Сахары. Но я не щурюсь, не отворачиваюсь – я добровольно подставляю свое сердце ветру твоей стихии. Когда мне холодно быть одной – чаще всего это происходит во сне, – я прижимаюсь к теплому боку спящего белого медведя. Пускай, когда он проснется, он съест меня, пускай! Зато я счастлива, пока чувствую тепло его хищного тела».

— «Тепло хищного тела», – как завороженная, повторила Кэти. Луч заходящего солнца безнаказанно блуждал по ее обнаженным плечам и груди. Не в силах устоять перед искушением стать свидетелем чьей-нибудь безымянной, потерянной жизни, Кэти схватила следующий конверт. Так они и читали по очереди, точно запретные плоды, вскрывая чужие письма.

— «Надышаться тобой – мое единственное желание! Аромат твоего лона кружит мне голову, сводит с ума. Тоскую по твоему мускусному запаху. Дай мне вдохнуть его на полчетверти, дай мне надышаться тобой!..»

— «Любовь рельефна, любовь познается на ощупь. Плечи, грудь, бедра, ноги – ощущаешь эти сокровища, только когда любишь. Я люблю! В одно-два касания становится понятно, кто перед тобой – судьба или ее случайная, мимолетная тень…»

— «У любви нет вкуса. Наверно, поэтому всем, кому выпадает доля отведать это блюдо, всякий раз приходится его досаливать, заправлять маслами и пряностями своей души, чтоб почувствовать вкус любви. Зато по прошествии лет, когда будут исчерпаны, съедены все чувства, на сердце останется, словно шрам, долгое послевкусие любви. Оно не оставит в покое вашу память до тех пор, пока кто-то не протянет вам новое блюдо-любовь – сырое, незрелое – и вы не броситесь сообща придавать любви вкус и смысл…»

— «Любовь может скрежетать, а может мурлыкать, шипеть или шептать, рыдать или заливаться смехом, стонать или ликовать. Любовь – это и голос, и арфа, и мелодия, и ее Создатель. Любовь – это звук или тишина, первые ноты или сожженная скрипка. Любовь – это птичья трель или гулкое эхо. В сердце без звучной любви появляется червоточина…»

— «Всякий раз после прочтения твоих писем, в которых ты неизменно заявляешь мне в своей нелюбви ко мне, я держу эти жестокие, гадкие листы над пламенем зажигалки. Я надеюсь, что ты обманываешь меня в письмах, что истинные твои чувства, твоя не угасшая ко мне любовь спрятаны между строк, в молекулах чернил, в атомах точек и запятых. Я выжигаю огнем твою нелюбовь, я рыскаю по пустому бумажному полю, как голодный зверь, в поисках последних, случайных, жалких огрызков твоей любви…»

— «Я люблю перечитывать твои письма. В них столько безмятежной, здоровой глупости, которой пронизано твое единственное стремление, твоя неисправимая суть самки. В жизни ты похожа на жертву каких-то немыслимых, мрачных обстоятельств. В письмах ты нага, вызывающа и ясна, как чистый безоблачный день. В жизни твой разум затмевают бесконечные страхи и сомнения, в письмах правит твое подсознание, выдавая в тебе не конченую жертву, а неуемную самку, изощренную повелительницу страстей!..»

— «Любимая, давай встречаться не только на страницах писем! Хочешь, я назначу тебе дуэль? Ты убьешь меня с первого выстрела, я умру в твоих объятиях, а ты оживешь в моих! Писать письма удел скопцов и неудачников. Нам уготовлена участь сладких маньяков и убийц, отливающих пули из алых своих сердец…»

— У меня нет пододеяльника и простыни, – призналась Кэти.

— Зато у тебя есть конверты и письма, – ухмыльнулся Влад и, вытащив из-под себя горсть непрочитанных писем, подкинул их вверх, словно голубей.

— Но у меня нет чернил.

— Чепуха! Теперь в тебе есть мое семя.

— Ах, у меня нет слов!

— Слова не нужны, когда есть семя.

— Твое семя склюют почтовые голуби.

— Не склюют. Я сверну им шею.

— Дурачок!

Чиркнув по жалюзи последними лучами, ржавыми и колючими, как старая проволока, солнце наконец село. Письма тут же почернели, скукожились, растворились в стылом мраке, окутавшем дом. Остались белеть и светиться лишь тела Влада и Кэти, разгоряченные чужой любовью. Они обнялись и поцеловались.


*3*


Утром, когда лучи света, худосочные и вялые после долгой ночи, еще едва розовели и отогревались в теплых волосах спящей Кэти, Влад ушел. Заскочил в кафе, сел на привычное место. Внутри завтракала редкая публика, невыспавшаяся, голодная и мрачная, словно пробуждение для нее было равносильно смертельному наказанию. Бросил беглый, пытливый взгляд на посетителей, тщетно пытавшихся растопить в черном кофе или чае, будто сахарную пыль, остатки белого сна. Знакомого пьянчужки среди них не было.

Вместе с американо и круассаном с ветчиной и яичницей официант принес на отдельной тарелке конверт. При его виде Влад заметно побледнел, отодвинул прочь завтрак. Вскрыл дрогнувшей рукой. В конверте лежали деньги и лист бумаги, сложенный пополам. Тридцать, сначала отсчитал он деньги. Как всегда, тридцать. Потом заглянул в послание. В нем было лишь имя, возраст и адрес: Никита, 5 лет, ул. Воскресенская, 33, кв. 18. Эх, всего лишь пять, поморщился Влад. Что у них там, совсем крыша поехала? Прежде чем спрятать деньги, он вынул из кошелька фотокарточку. На ней была женщина лет сорока пяти. Судя по снимку ей явно нездоровилось, что-то приносило ей боль и мучение. Но было еще кое-что, что заставляло смотреть на эту карточку с нескрываемым удивлением и интересом. Женщина на снимке была как две капли воды похожа на Влада. А может, это он был продолжением ее. Поцеловав карточку, он аккуратно спрятал ее в кошелек, небрежно запихнул в него деньги. Встал и, не расплачиваясь, направился к выходу из кафе.

По пути свернул в туалет. Порылся в сумке, выудил из груды писем картонную коробку, откинул крышку. В коробке оказались миниатюрные игрушечные фигурки: всадник с вздернутым вверх копьем, еж, каштан в колючей скорлупе, елочка, дикобраз, морская звезда и ветка розы. Влад вывалил все в раковину и стал с задумчивым видом перебирать. Выбрал силиконовую елочку, невзрачную и поникшую, словно настоящее деревце, долгое время лишенное полива и заботы. Откуда ни возьмись в руке парня появился шприц. Влад надломил верхушку елочки и точным движением ввел в нее шприц. Игрушечное деревце тут же выпрямилось и ощетинилось сотнями колких иголок.

— Наркоман гребаный! – раздался вдруг за спиной чей-то ворчливый женский голос. – Руки прочь от живой природы!

На миг прикрыв глаза, он резко обернулся. Позади стояла пожилая уборщица со свирепым не по годам взглядом и шваброй наперевес. С мокрой тряпки, словно чья-то жалкая, пропащая кровь, капала грязная вода: кап-кап-кап.

— Лови! – крикнул он и швырнул старушенции колючий шарик каштана. От неожиданности она опешила и, выронив швабру, послушно поймала игрушку.

— Ай! – вскрикнула она, уколовшись о пластмассовые шипы, а в следующую секунду безвольно осела на кафельный пол и, дернувшись всем телом, испустила дух. Влад спрятал в сумку игрушечную елочку, остальное содержимое коробки выкинул в урну. Переступив свежий труп, вышел вон.

Не доходя один квартал до дома, в котором жила цель, Влад неожиданно выбросил уколотую шприцом елочку, равнодушно втоптал ее каблуком в снег, затем прошелся вдоль ряда уличных торговцев, сбывающих всякую всячину, вплоть до истертого воспоминаниями прошлого и ворованного будущего, и наконец отыскал то, что хотел. Елочка была маленькой, чуть больше комнатной герани, и росла, как цветок, в глиняном горшке. Влад купил живую елочку, коробку шоколадных конфет и, чему-то улыбаясь, вошел в подъезд неказистого и обшарпанного, как его молодая непутевая жизнь, дома. Цель жила на четвертом этаже в квартире номер 18. Это был милый пятилетний мальчик с большими выразительными глазами и улыбкой, порхающей на его детских губах, подобно доверчивой бабочке. Господи, как же он обрадовался, когда увидел почтальона на пороге своего дома! Неужто я его уже где-то встречал, мелькнула у Влада тревожная мысль, но он тотчас ее отмел. На работе он не смел раскисать. На работе он был кремнем. Непробиваемым черным почтальоном.

— Привет, – постарался он улыбнуться как можно доброжелательней. – Я принес тебе посылку от Деда Мороза.

— Так ведь рано еще! – одновременно обрадовался и удивился ребенок.

— Ты же Никита, верно? – на всякий случай уточнил Влад.

— Да-а, – изумленно протянул мальчик. – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Дед Мороз сказал мне по секрету. Он захотел, чтобы ты первым получил новогодний подарок. Держи!

Влад протянул малышу конфеты и комнатную елочку.

— Почему она в горшке? Она что, ненастоящая?

— Ну, не знаю. Это домик для елочки. Дед Мороз решил, что ей там будет лучше.

— Я буду поливать мою елочку. Пока она не вырастет большой-пребольшой, как ты, – Никита улыбнулся Владу, отчего тот невольно попятился к двери. – А конфеты отдам сестре. Она любит сладкое.

— У тебя есть сестра? – упершись спиной в дверь, рассеянно спросил Влад. Ему было пора уйти, но он не мог это сделать, не выполнив задания. Никита был славным, но он был обречен. Напрасно Влад выкинул отравленную елочку. Но в его сумке еще остался шприц, пустой лишь наполовину, а значит…

— Мама тоже обожает конфеты, – вспомнил Никита.

— Мама? – едва не застонал Влад. – Ты любишь маму?

— Конечно. Моя мама лучше всех.

— «Лучше всех», – глухо повторил почтальон. Охваченный внезапной яростью, он сжал губы, да так сильно, что прикусил одну. До капли крови. Совладав с чувствами, сказал: – У меня тоже есть мама. Хочешь, я покажу тебе, как я ее люблю?

— Хочу.

Влад вдруг наклонился к мальчику и порывисто поцеловал, на один-единственный миг прижавшись своими губами к детским губам. После чего черный почтальон вышел, а ребенок потерял сознание. Беспомощно замер на полу, точно маленькая сломанная елочка.


*4*


Смена Кэти закончилась в четыре пополудни. Ранние зимние сумерки гусиным бабушкиным пухом окутали город и теперь мягко и не спеша отогревали продрогшую за день его каменную душу. Город сбавил обороты, умерил пыл, приглушил звуки и, с облегчение выдохнув дневные заботы и страхи, в приятном томлении ожидал наступления электрического рассвета. На плече Кэти болталась пустая сумка. За смену девушка разнесла почти триста писем и, уставшая, счастливо брела в сторону своего дома. Она представляла себе, как люди за чашкой чая или укрывшись пледом, а может, в волнении затягиваясь сигаретой, читают сейчас письма, которые она бросила в их почтовые ящики, и переживают давно забытые чувства. Одни испытывают долгожданную радость, другие – безмерное горе, третьи разочарованно складывают листы пополам, четвертые их нервно рвут на клочки, пятые страстно целуют каждое печатное слово, а шестые смеются до слез, скача взглядом по строкам, а потом, отложив в сторону письмо, долго с улыбкой смотрят в пустое окно. Увлекшись фантазиями, Кэти не заметила, как улыбнулась сама, да так, с улыбкой, и подошла наконец к дому.

Возле ее подъезда замерла скорая и столпились люди. Неподалеку встала полицейский автомобиль. Коренастый парень в униформе опрашивал двух женщин, соседок с третьего и пятого этажей. Рядом скучала, то и дело зевая, девица, тоже в форме полицейского, с жутким черным ртом и накрашенными красной помадой глазами. Нет, Кэти ошиблась: глаза у девушки были красными от хронического недосыпания или чего-то другого хронического. Кто-то плакал навзрыд, словно хотел утопить в слезах пустыню своих нескончаемых бед и несчастий. «Мама!» – вскрикнув, сорвалась с места Кэти. Проскользнула тенью мимо полицейских и скорой – из окна скорой обожгли щеку Кэти, точно шальная пощечина, слова врача или санитара: «Ребенка заразили вирусом». Она по инерции проскочила еще пару шагов и увидела мать, в немом отчаянии наклонившуюся, будто кривое дерево, над маленьким сыном. Неподвижный, он лежал на носилках, которые в этот момент вынесли из дома два санитара. «Никита! Мама, что с ним?!» – истошно взвыла Кэти. Мать безутешно раскачивалась из стороны в сторону, подобно колоколу в заброшенной церкви. Не дождавшись ответа, девушка метнулась в подъезд, на бегу включила фонарик: в подъезде сгустилась тьма, точно черный консьерж, ощупывая входящих. Пронзая иглой своего молодого тела мрак лестничных пролетов, влетела на четвертый этаж, на миг запнувшись, отворила двери в родной дом. А там конфеты на полу разбросаны. У беды, кто бы мог подумать, запах шоколада.

В прихожей, тонко уловимый, стоял дух чужого. Кэти, заранее ненавидя незнакомца, хищно втянула в себя его запах, а в следующий миг едва не задохнулась, бессильно осела на пол, беспомощно прислонившись спиной к двери. Кэти показалось, что здесь был он – ее ночное счастье, ее руки-ноги-губы-любовь, ее нежданное прозрение, ее тихий ах-восторг, нескромное оправдание ее унылой, постной, жалкой жизни, взорванной им, посланной в тартарары одним-единственным прикосновением его языка к ее языку. Быть такого не может! Она выскочила, как ошпаренная, из собственного дома, скатилась по лестнице вниз, как обездоленный колобок, вывалилась неуклюже из подъезда наружу и, налетев на полицейского, наконец дала волю слезам. Он погладил ее как маленькую и печально повторил слова безымянного врача:

— Твоего брата заразили.

— Кто?! – задрала, точно шпагу, в слезах лицо.

— Наивная. Спроси чего-нибудь полегче, – устало фыркнула напарница полицейского. – Я шестой год ищу убийц отца. Ни одной зацепки.

— А я найду! – вдруг вызывающе заявила Кэти. И, неприязненно отпрянув от полицейских, пошла прочь.

Никита был для Кэти всем. Ах, она боялась себе в этом признаться: младший брат был дороже ей родной матери. Никита! Она обожала запах его волос, теплый свет детской макушки, его нежную кожу, тонкие руки, вечно просящий, ненасытный, алчущий любви взгляд не по-детски допытливых глаз, его подкупающую смиренность и притягательную ласку, с которой он устремлялся к каждому новому дню, каждому новому человеку, незнакомому слову и случайному обещанию. Да что там говорить, Кэти без ума была от Никиты! За него не раздумывая была готова отдать свою жизнь. А взять чужую, казалось ей, было еще проще.

Она вышла на проспект. Там было ветрено. Ветер всегда дует за границей покоя, пускай даже мертвого. Кэти накинула на голову капюшон, втянула голову в плечи, но упрямо продолжила путь. Ветер дул в лицо нестерпимый. Он выдувал из груди Кэти, словно душу, последнее тепло, он вытравливал из ее доверчивой головки, закоченевшей, точно яблочный кочан, брошенный на снегу, последние смелые мысли, ветер лишил ее сердце любви и воли. Измотал и вынудил свернуть с прямого пути. Пригнув голову и закрыв рукой лицо, Кэти сделала шаг в сторону, а когда отвела руку, отогнала на миг ветер, неожиданно обнаружила, что стоит перед дверью в знакомое кафе.

Внутри играла незатейливая музыка, пахло сладкой выпечкой и было спокойно, как в доме Кэти, когда в нем еще жила ее бабушка. В кафе было многолюдно. Люди жадно упивались теплом и безмятежностью и в этом были схожи с книжными чудовищами, опьяненными кровью жертв. Оглядевшись по сторонам в поисках свободного стула, Кэти вдруг увидела Лира и даже приоткрыла рот от удивления. Лир был в старомодном, но по-прежнему не утратившем лоска костюме-тройке серого цвета, в светло-голубой сорочке и бордовом галстуке с эмблемой давно сгинувшей империи. Лир был абсолютно трезв и идеально выбрит, как и подобает выглядеть стареющему человеку родом из обветшалого культурного прошлого. Кэти сама подошла к нему.

— Хотите выпить? – предложила без лишних слов.

— Вряд ли мне это удастся, – не отводя от нее взгляд печальных глаз, неожиданно отказался он.

— Почему?

— Нам предстоит долгий, откровенный разговор.

Они сели за тот самый столик. Лир положил на стол знакомый Кэти телефон и, глядя ей в глаза, без обиняков сообщил, словно Кэти давно была с ним в сговоре:

— Нас лишили интернета, света и любви.

— Я сегодня ночью занималась любовью, – нервно парировала она.

— Простите, – тут же пошел на попятную он. Улыбнувшись, накрыл ее руку своей ладонью. Она заметно дрожала. – Вы прелесть, Кэти. Но будьте осторожны: вдруг он маньяк. Или, что еще хуже, черный почтальон.

Выдернув руку из-под руки Лира, Кэти в отчаянии стиснула виски. В тот же миг перед ее глазами в обратном порядке пронеслась лента воспоминаний о недавних событиях. Вот они с Владом читают чужие письма о любви, вот занимаются своей любовью, вот он провожает ее к дому, вот они, сидя в кафе, слушают странный рассказ подвыпившего незнакомца, а до этого пьют кофе и хохочут, а еще раньше ненароком знакомятся, поддавшись внезапной симпатии друг к другу. И тут Кэти мысленно, в памяти, бросила косой взгляд на сумку Влада и заметила на ней крошечную эмблему с изображением черного голубя. Черт, как она сразу не придала этому значения!


*5*


— Э-э, да на тебе лица нет, – вынув из нагрудного кармана пиджака накрахмаленный, как нарисованный снег, платок, Лир бережно промокнул им слезы, влажными диамантами высыпавшие на и без того красивом лице Кэти. – Что стряслось, девочка?

— Братика заразили, – нехотя выдавила из себя она.

— Хм, сто пудов это происки черных почтальонов, – не задумываясь хмуро объявил он.

— Зачем им это? – перестав брызгать жалкими слезами, вскинула она гордое личико.

— Работа такая у них. Ты письма разносишь, людей радуешь, а черные почтальоны разносят вирус. Зараженными людьми, спасшимися от неминуемой смерти, легко манипулировать. Собственно, для этих целей вирус и создали.

— А вакцинированными? Они поддаются внушению?

— Конечно. Как кролики, отданные удаву на обед. Ими управлять еще проще. Ведь эта категория людей заранее согласилась быть зависимыми от тех, кто придумал яд и противоядие… Кэти, что говорит полиция? Ты видела копов?

— Полиция в тупике.

— Да, от копов вообще мало проку. Раньше пользовались видеокамерами. Их устанавливали везде где придется. Они снимали преступников, ловя на горячем. Это было неоспоримым доказательством для страж порядка, помогавшим запрятать мерзавцев за решетку. Потом системы видеонаблюдения запретили.

— Почему? Они тоже научились убивать, как интернет?

— Вряд ли. Скорее, они фиксировали тех, кто убивал. А кое-кому этого не хотелось… Скажи, в твоем подъезде горят лампочки. А на лестничной площадке?

— Не-ет, – растерялась она, застигнутая врасплох вопросом необыкновенного собеседника. – А что, должны? Я пользуюсь фонариком.

— Когда мне было столько, сколько сейчас тебе, подъезды в многоквартирных домах освещали электрические лампочки. Потом ими перестали пользоваться.

— А лампочки-то кому помешали?

— Вероятно, от них отказались по той же причине, что и от видеокамер.

— Наверное, это очень удобно, когда поднимаешься или спускаешься по освещенной лестнице, над твоей головой горят лампочки и тебе не нужно повсюду таскать с собой фонарик, – она грустно улыбнулась и обреченно покачала головой. – Кажется, теперь я понимаю, почему вы сказали: «Нас лишили интернета и света».

— И любви, – эхом отозвался Лир. Развязав дрожащей рукой узелок на галстуке, спросил: – Хочешь, помогу тебе найти того подонка?

— А смысл? Он уже сделал свое дело.

— Не спеши сдаваться. Вакцина в крови того, кто заразил твоего брата. Есть шанс спасти его, если ты поторопишься.

— Что?! Почему вы раньше об этом молчали?! – она хищно сверкнула очами. Если б в этот момент у нее оказался хвост дикой кошки, она неминуемо задушила бы им Лира.

— Не смотри на меня так, – смиренно произнес Лир. – Я не всегда бухал. Несколько лет проработал в одном научном Центре. Начинал с лаборанта, вырос до старшего научного сотрудника, а под конец возглавил исследовательский отдел. Руководил им три года вплоть до своего ухода из Центра.

— Разрабатывали квантовый генератор?

— Хуже. В том Центре создают вирус.

— До сих пор?

— Конечно. Твоего же брата заразили сегодня.

— Вы негодяй, подлец! – она едва не задохнулась от ярости.

— Я знаю, – с прежней кротостью согласился он. – Поэтому в свое время решил уйти из Центра.

— Удалось?

— Мне – да. А жене нет. Она со мной работала.

— И что?

— Она попала в первую экспериментальную партию черных почтальонов. Она даже заразила одного бедолагу. Но ей, к несчастью, стало жаль того человека. Она спасла его, но заплатила за это своей жизнью.

— Сочувствую вам.

— Спасибо. Это случилось давно, свыше двадцати лет назад. Ее уже не вернешь и меня тоже: я опустился, стал алкоголиком. Поэтому я не хочу, чтоб вы повторили мой горький опыт, – Лир неожиданно перешел с Кэти на «вы». Побледнев, взволнованно продолжил: – Вы обязаны найти черного почтальона, который заразил вашего брата! Если вы этого не сделаете, он может заразить еще десятки, сотни людей!

— Но как я смогу его найти? – тоже волнуясь, спросила она. – У меня нет ни одной зацепки.

— Я научу вас читать письма, которые посылает вам жизнь.

С этими словами он протянул Кэти предмет, отдаленно похожую на лупу, которыми обеспечивали почтальонов со слабым зрением, дабы они могли прочесть имя и адрес получателя на конверте.

— Это – ванганокль, – предваряя Кэтин вопрос, сообщил Лир.

— Чего?!

— Сейчас объясню.

И Лир принялся рассказывать Кэти о таких вещах, о каких не было написано ни в одном письме, которое она когда-либо держала в руках и которое ей еще только предстояло отнести. Закончив рассказ, Лир, обессиленный, откинулся на спинку стула.

Кэти терпеливо ждала, не отводя взгляда от его неприятного, болезненного лица.

Наконец, отдышавшись, Лир зачерпнул руку в боковой карман пиджака и выудил оттуда… пистолет.

— Ух ты! Что это?

— Средство против вируса.

— На нем много крови, – поморщилась она.

— Нет, только одна, – глухо отозвался он. – Видишь ли, я должен был заступиться за свою жену. Пускай даже тогда, когда в этом уже не было смысла.

— На вашем месте я бы тоже не простила смерти близкого человека.

— Будь на своем месте, Кэти. А месть от тебя никуда не денется.

— Теперь я могу идти? – спрятав пистолет в рюкзак, спросила Кэти. Голос ее прозвучал неожиданно официально и сухо, словно она заподозрила подвох в словах и поступках странного нового знакомого.

— Погоди, есть еще кое-что, – на миг замешкавшись, Лир полез в другой карман и вынул шприц с колпачком. Шприц был полным.

— Еще одно средство против вируса? – напряглась она.

— Вирус на вирус дает плюс.

— Не поняла. Так это вакцина или нет? Она поможет убить дрянь, которым заразили Никиту?

— Нет. То, что в шприце, поможет тебе одолеть черного почтальона. Эти ребята чрезвычайно сильны. Голыми руками ты с ними не справишься. Больше года я работал над новой вакциной. Но вышло совсем не то, что хотел.

— А что вышло?

— Допинг. Он способен увеличить твою физическую силу в несколько раз. Этой силы должно хватить, чтоб ты могла завалить черного.

— Хм, ладно, проверю на практике.

Засунув шприц в лифчик, Кэти резко встала и, не прощаясь, шагнула к выходу из кафе. Проводив ее печальным, сочувствующим взглядом, Лир снял пиджак, с пренебрежением швырнул его под ноги, заказал у официанта бутылку водки и принялся пить, сосредоточенно и до дна.

Кэти наугад брела по улице. Мимо пронесся автобус. Когда-то, когда Кэти была совсем крохой и смутно понимала, что происходит вокруг, салон любого общественного транспорта состоял из множества отдельных, изолированных кабинок. Власти города считали, что таким образом можно защитить людей от вируса, спасти друг от друга. Но вскоре, после того как популяция людей, понеся значительные потери в пик торжества вируса, сумела восстановить свои ряды, новая власть вместо того, чтобы пустить дополнительные автобусы, пошла на ухищрение – приказала объединить в городском транспорте несколько ячеек. С тех пор автобусы стали называть «морским боем». Кэти не понимала смысл этого слова, но ей было прикольно, ей казалось, что автобусы «морской бой» вынес на улицы незримый фантастический прибой.

Тут и там встречались киоски-автоматы. В них продавалась всякая всячина. Кинув в щель монету, Кэти купила мороженое. Кэти обожала мороженое в лютый мороз и знойный день. Мама рассказывала, что до киосков в городе действовали терминалы, которых горожане называли «заводными сантами». Источником энергии для них служила энергия сжатой пружины, спрятанная в них: распрямляясь, пружина приводила в действие рычаги и манипуляторы торговых терминалов. Потом то ли одержимость вандалов, то ли равнодушие горожан привело к тому, что санты исчезли и на их месте появились примитивные киоски. Ох и холодное было мороженое! От него ломило зубы и захватывало дух. Но даже мороженое не могло заморозить чувство ярости, клокотавшей в кипящей, точно смола, душе девушки.

Она смотрела вокруг себя, смотрела под ноги и перед собой и не видела ровным счетом ничего. Затем прикладывала к левому глазу ванганокль и видела то, о чем не могла даже помыслить. Вместо одиноко опавшего, покореженного осенью кленового листа замечала вдруг чье-то измятое, битое судьбой письмецо. На месте жухлых листьев видела кучу жалких, забытых, ни разу не тронутых любимыми и любящими пальцами конвертов. Она смотрела на брошенные защитные маски, а видела прощальные листы. Пустые пачки из-под сигарет ей представлялись сквозь волшебный окуляр ванганокля выпотрошенными и преданными бандеролями. А сам окурок, холодный и одичавший от людской отчужденности, виделся перстом божьим – старым корявым и одеревеневшим от равнодушия безымянным пальцем.

В ее сердце кольнуло, голова закружилась.

— Вам плохо? – услышала рядом чей-то сочувственный голос.

— Нет, спасибо, – она отвергла безымянную помощь. И выронила ванганокль. А в следующий миг начала различать кругом то, что ей не являлось даже в самом жутком сне. Гирлянды, конвейеры листов, которые пытались заговорить с ней отчаянными, молящими о помощи письменами. Эти письма вопили исступленными бумажными голосами. Эти письма роняли наземь шальные галки и вороны, царствующие в ветвях черных деревьев, в них сворачивали самокруток стремные бомжи, их сметали в кучи беспощадные дворники, их золотило ломкими лучами обескровленным стылым вечером закатное зимнее солнце.

И вдруг в мгновение ока все переменилось! То ли бомж плюнул, то ли дворник обронил искру былой любви, то ли закат выдохнул последний дневной жар – этот бикфордов шнур воспоминаний, признаний и откровений, но письмена вокруг вдруг затлели, задымились, вспыхнули и горящей пороховой дорожкой устремились навстречу густеющей, как пролитая кровь, ночи. В первый момент отстранившись назад, Кэти в следующий миг подалась вперед. «Вот он, след!» – пронеслось в ее голове. И она, хищно поведя ноздрями, бросилась сквозь подворотни, подвалы, арки, подъезды, чердаки, кинулась вскачь по лужам, ползком по теням от фонарей, устремилась звериными прыжками через открытые люки и закрытые шлагбаумы в ту сторону, куда вел остывающий пепел чужих писем…

Неизвестный черный почтальон жил на окраине спального района, безымянного и безликого, как сиротливая пустошь, простиравшаяся за его серой бетонной границей. Болезненное воображение или нечеловеческое чутье Кэти привели ее к двухподъездному многоквартирному дому. Последний жребий – что выбрать, подъезд слева или справа? Кэти, чуть помешкав, вошла в тот, откуда веяло опасностью. А может, это был запах давно не чищенного мусоропровода?

Решив действовать наверняка, Кэти отказалась от лифта и пошла наверх пешком. На шестом или седьмом этаже ей вдруг снова стало дурно, ноги подкосились, словно из них внезапно изъяли все кости, суставы и мышцы, а взамен ноги набили ватой. Голова закружилась, ко рту подкатила волна неизбывной горечи и печали. Кэти вырвало, и она, шатаясь и причитая немыми губами, села на холодные каменные ступени. Вдруг ее озарило: она вспомнила про вакцину, которую ей дал в кафе Лир. Он что-то говорил про невероятную, фантастическую силу, которой способен наделить человека этот препарат. В глазах туманилось и двоилось. Внизу послышались чьи-то шаги. Надо спешить! Кэти слабой рукой достала из ложбинки меж грудей шприц, сняла с иглы колпачок и хотела было ввести ее себе в правое бедро, но рука дрогнула, пальцы самопроизвольно разжались, и шприц пинг-понговым шариком покатился по ступеням. А в следующее мгновение снизу показался Влад.

— Кэти?! Ты? Что ты здесь делаешь?

— Я пришла тебя убить, – с облегчением выдохнула она всю накопившуюся за день ненависть. И без памяти рухнула навзничь – Влад едва успел подхватить ее на руки.


*6*


Он внес ее, как букет роз, в свой дом, боясь одновременно помять ее хрупкие плечи и уколоться об острый отчужденный взгляд. Уложил на неприбранную кушетку, заглянул сверху вниз во влажные глаза Кэти, пытаясь найти на их сером озерном дне камушек-ответ: что стряслось?! Но несчастные глаза Кэти продолжали молчать, и Владу пришлось заговорить первым.

— Что с тобой?

— Мне плохо, – она с трудом выдавила из себя два скупых слова, как остатки зубной пасты из тюбика.

— Плохо?

— Очень.

— Ух ты! Как я могу тебе помочь?

— Шприц…

— Шприц?

— Да. Я выронила его там, на лестнице.

— Сейчас, я мигом! Ты только того держись!

Он кинулся вон, споткнулся о порог, едва кубарем не скатился с лестницы, отыскал шприц в чьем-то жемчужном плевке. Принес в вытянутой руке.

— Игла грязная.

— Плевать, – поморщилась она. – Подержи ее над огнем.

Он тут же исполнил ее указание – действовал точно и слаженно, словно всю свою жизнь спасал Кэти.

— Куда тебя уколоть?

— Я сама. Дай сюда шприц.

Она неловко ввела неизвестную инъекцию в бедро, прислушиваясь к своему организму, обмерла. Вдруг ее рот перекосило, зрачки расширились, почти перекрыв белки глаз – а в следующее мгновение она свирепой хищницей набросилась на него. Схватив его за грудки, подкинула, как кошеня, к потолку, поймала, за волосы провезла волоком по полу, снова подняла, швырнула об стену, пробила им гипсокартонную перегородку, полезла следом за ним в рваную дыру и, схватив двумя руками его окровавленную, истерзанную ее безумством голову, стала трясти ее как грушу.

— Зачем?! Зачем ты убил моего брата?!

— Я никого не убивал, – слабо сопротивлялся он.

— Врешь! – она выдернула откуда-то, как с того света, фотокарточку Никиты. – Сожри его целиком, тварь!

— Никита?! – оторопел он. – Но это какая-то ошибка. Я не знал, что он твой брат.

— А если бы знал? Подонок! Как у тебя рука поднялась на ребенка?! Ты заразил его!

Она отстранилась от него, как будто он сам был безнадежно заражен вирусом. – Откуда в тебе эта готовность убивать? – ее глаза вновь расширились, став похожими на жерла пистолетных стволов. – Боже, я с тобой занималась любовью!

— Я убивал, чтоб жили другие, – дрожащим голосом произнес он.

— Козел! – она рывком приставила к его лбу пистолет. – И кто ж эти другие?

— Мама.

— Нет, только не это! – она выронила пистолет и безвольно обмякла.

— Мама тяжело больна, – он взял с пола пистолет, вложил его в ее слабую руку. – Но ты должна довести дело до конца. Исполни свой приговор! – он поднял ее руку и приставил ствол пистолета к своему сердцу. – Я больше не могу так жить. Не могу жить.

— Сможешь! – вдруг зло процедила она. – Ты обязан жить, сволочь!

— Да что с тобой, Кэти?

— Я беременна.

— Что-о?!

— У нас будет ребенок.

— А-а-ах, – простонал он счастливо, осторожно притянул ее к себе, а она обмякла и, как час назад на лестнице, упала в его объятия.

— Моему ребенку нужен живой отец, – вот и все, что она успела прошептать, прежде чем снова лишилась чувств.

Скорая увезла Кэти в медбокс. Бабушка в последние годы своей жизни часто болела. За чашкой чая нет-нет, да вспоминала нехотя свое прошлое. Рассказывала невероятные вещи. Будто бы когда ей было столько же лет, сколько маме Кэти тогда, когда бабушка вспоминала свои необыкновенные истории (а в то время маме было немногим больше тридцати), не было в городе никаких медбоксов, а были учреждения с необычными названиями «поликлиника» и «больница». Если человек заболевал, рассказывала бабушка, он шел в больницу. Там работали врачи, тоже люди. Но у них были знания: они могли по каким-то лишь одним им известным признакам определить, чем болен человек. Фантастика! Ну а если человек чувствовал себя настолько плохо, что не мог дойти без посторонней помощи до поликлиники, к нему на дом приходил сам врач. Наверное, бабушка все это придумала. К старости она стала заговариваться, не доверять настоящему и приукрашать прошлое.

Потом все стало стремительно меняться. Сначала врачи перестали приходить на дом к больным – научились выяснять причины болезни на расстоянии. Несмотря на это, новое поколение врачей называли себя «домашними». Они по телефону рассказывали больным, как им следует лечиться. Кэти считала эту способность врачей тоже фантастической. Потом запретили телефоны, а вскоре отменили и этих врачей. Никого не оставили. Вместо больниц и врачей-людей придумали медбоксы.

Эти учреждения были чем-то схожи с продуктовыми маркетами. Работали они все по одной и той же схеме. Человек, почувствовавший недомогание, приходит в медбокс. Внутри стоят сканеры. Они сканируют человека и, выяснив, чем он болен, предлагают ему варианты лечения. У каждого варианта своя стоимость. Чем лечение менее эффективно или имеет побочные последствия, тем оно дешевле. Для малоимущих тоже предусмотрены варианты лечения. Совершенно бесплатные. Никто никогда не публиковал статистику, скольким беднякам помогли медбоксы. Точно так же остается в тайне, какое количество людей умерло после бесплатного лечения. Статистика, однажды услышала Кэти, – это оружие богатых и сильных, направленное против тех, кто не может избежать подсчета.

Кэти была в беспамятстве, а Влад в прострации. Он сидел в ногах неподвижной девушки, не сводил с нее взгляда, но вместо нее видел Никиту – его доверчивое детское лицо, его лучезарную обезоруживающую улыбку, отравленную его, Влада, поцелуем.

Это невыносимо!

В регистратуре медбокса Влада спросили:

— Пациентка коммерческая или в зоне риска?

— Что? – не понял он.

— Оплачивать лечение будете?

— Ну да, конечно.

— Тогда с вас тысяча триста. Касса в противоположном конце коридора.

Шагая по коридору, Влад не мог удержаться от того, чтоб не повернуть голову влево. Там, за стеклянными дверями, располагались палаты, в которых находились пациенты медбокса. Одни висели посреди комнаты, как будто случайно вывалились из своих больных снов в еще более больную явь; другие спали стоя; третьи бодрствовали, будучи замкнутыми в прозрачных параллелепипедах; четвертые неподвижно распростерлись на больничных койках и были похожи на жалкие, выношенные одеяла. Это был печальный парад. От него хотелось бежать без оглядки.

И тут Влад увидел Никиту. Он сидел в одной из палат на полу на корточках и безутешно плакал.

— Никита! – Влад негромко постучал он в дверь. Мальчик поднял голову, заметил Влада – и заплакал навзрыд.

— Не плачь. Здесь Кэти. Она будет где-то рядом. Я еще приду к тебе, – тоже плача, виновато зачастил парень. Вытерев слезы, он направился к кассе. Заплатил и двинулся по коридору назад.

— Я останусь с больной, – протянув в регистратуре чек, сказал Влад.

— Не положено, – жестко отрезала женщина администратор.

— Я прошу! В качестве исключения, – взмолился парень. Он сунул в руку администратору деньги и, согбившись, направился в палату, в которую положили Кэти. Он хорошо заплатил: в палате стоял 3D-телевизор и пахло неблизкой цветочной весной, но только Кэти все эти привилегии были до лампочки. Она лежала без единых признаков жизни в бассейне и смотрела невидящими глазами на Влада. Он вытер ее полотенцем, уложил на койку, пахнущую чужой жизнью, затем немного вздремнул, растянувшись возле бассейна, а в два часа ночи, захватив с собой сумку, отправился к Никите. У Влада был фонарик с подсевшей батарейкой и едва брезжущее в душе чувство уверенности, что прошлое еще можно изменить.


*7*


Мальчик крепко спал в своей палате. Дыханье его было ровным и спокойным, словно вирус, подобно злому духу, на время сжалился над ребенком и покинул его беззащитное тело.

Но Влад знал наверняка, что это не так. Что болезнь, наоборот, притаилась в организме малыша, как хищный зверь в засаде, и ждет удобного случая, чтоб напасть и покончить навсегда с маленькой теплой жизнью.

Влад невольно занервничал: нужно было спешить. Он сел в ногах Никиты, сумку поставил рядом на полу и принялся доставать из нее разные предметы, при этом взволнованно бормоча себе под нос. Он обращался не к Никите, а его сестре.

— Я подонок. Да ты уже в курсе, Кэти, раз хотела меня убить. Мне нужны были деньги, и я соглашался выполнять заказы. Мне платили за каждого зараженного всегда одинаково – тридцать сребреников. Как Иуде. Ну и пусть! У меня собралась приличная сумма. Ее хватило бы, чтоб помочь матери, но я распорядился деньгами иначе. Поэтому ты и Никита здесь, в медбоксе. Кстати, до твоего брата у меня не было проблем и жалости к тем, кого я инфицировал. Но его глаза… Они до сих пор не дают мне покоя. Глаза твоего брата сейчас напротив меня. И хотя он спит и глаза его закрыты, я явственно вижу, с каким доверием и симпатией он смотрит на меня. А у меня голова разламывается от звона этих чертовых сребреников! Нам говорили в Центре, что в нас спрятан не только яд, но и противоядие. Не знаю. Никто не пробовал его применять, никто. Потому что нас строго предупредили, что за это уготована смерть. Что в каждого черного почтальона имплантирован чип. Это мина. За активацию вакцины нас ждет смерть – так нам сказали в Центре. Но я согласен умереть, Кэти. Ради твоего брата. Ради тебя. Ради нашего будущего сына…

Наконец Влад вынул из сумки все, что ему требовалось. Это была анестезионная маска, прозрачная пластиковая трубка с двумя коннекторами для игл на концах и пакетик с иглами – нехитрый набор, предусмотренный для тех случаев, когда черного почтальона заразит вирусом более искусный, вероломный враг. Посреди трубки в нее был встроен похожий на черного жука микронасос. Он включался и выключался одним касанием подушечки пальца. Вздохнув, Влад приступил к намеченной им процедуре. Первым дело он приложил маску к лицу мальчика – тот вздрогнул, попытался оторвать голову от подушки, но уже в следующее мгновение забылся в наркозе. Затем Влад надорвал край целлофанового пакетика, взял из него две иглы, присоединил их к коннекторам, после чего перетянул жгутом себе левое плечо, вставил иглу в вену, снова потянулся к малышу, осторожно выпростал из-под одеяла его мягкую ручку, ввел вторую иглу в едва приметную жилку и наконец активировал насос – кровь плавно потекла из вены Влада к вене Никиты.

Кровь была транспортом. Ее задачей было доставить в кровеносную систему ребенка вакцину против смертельно опасного вируса. Так, прикрыв глаза, Влад объяснял сам себе свои действия.

Наконец истекли положенные сеансом вакцинации пять минут. Влад, уставший, но при этом заметно воспрянувший духом, испытал облегчение и какую-то новую, смиренную радость, словно мальчик в обмен на его кровь и вакцину наделил его частичкой своей невинной души.

На сердце отлегло, звон в голове затих, а от страха смерти не осталось ни следа. Влад выключил насос, вынул иглы, снял с Никиты маску, сложил принадлежности в сумку – и ни о чем не жалея, пошел умирать.

Запершись в туалете медбокса, он сел на пол, оперся спиной о гипсокартонную стенку и приготовился к тому, что его вот-вот разнесет в клочья взрыв.

Но вместо этого кто-то нервно стал дергать ручку дверцы в его кабинке.

— Эй, сколько можно там сидеть! – раздался сердитый голос. – Я наложу в трусы, если вы сейчас же не выйдете!

Это был голос Кэти. Господи, как же он любил эту женщину! Теперь уже сильнее своей матери.

Влада вдруг разобрал смех – душеспасительный, облегчающий, живительный смех. Как хорошо, что его надули в Центре с этим гребаным чипом-миной! А может, тот, кто отвечал за его имплантацию, внедрил бракованную модель. Или сознательно саботировал имплантацию. Да какая теперь разница! Ведь он, ха-ха-ха, жив! Жи-и-ив!! Надрываясь от ощущения невыносимой полноты жизни, Влад ползал по полу туалета. Услышав, как он заразительно хохочет, засмеялась и Кэти.

— Дурачок, я же могу прямо здесь родить!

— Хочешь, я это сделаю за тебя?

— Проводишь меня в палату?

— Конечно.

Кэти сходила по нужде, Влад подхватил ее на руки – и от неожиданности на миг присел.

— Ого, сколько тебя стало!

— Не тебя, а нас. Тяжело?

— Я готов умереть за эту тяжесть.

— Не говори глупости. Ты обязан жить ради нее.

Никита после подпольной, сумбурной вакцинации быстро пошел на поправку, и уже через три дня его выписали из медбокса. Влад на такси отвез мальчика домой и передал его в руки родной бабушки. Она предложила Владу чаю, но он отказался, сославшись на неотложные дела. По правде, его жутко тяготило присутствие в доме, в котором он заразил ребенка. Влад нежно погладил Никиту по светлой макушке, прижал мальчика к себе на прощание и с неудержимым рвением направился к входной двери. И в этот момент его запоздало попытался остановить голос матери Кэти и Никиты, прозвучавший ему в спину:

— Вы так быстро уходите. Скажите хоть два слова, как чувствует себя моя дочь.

Влад не оборачиваясь вышел прочь. Ему нечего было ответить, нечем подбодрить и утешить растревоженную женщину.

Кэти с каждым днем становилось хуже. У нее возникли осложнения, ставшие угрозой для жизни не только еще формирующегося плода, но и самой будущей матери. Редкие роботы, предусмотренные штатом медбокса, с бездушной одержимостью сновали между сканерами, каждый день менявшими диагноз пациентки, и палатой, где лежала она, и проводили с ней процедуры, порой взаимоисключающие друг друга. Но Кэти во что бы то ни стало хотела выжить. Стиснув зубы, она мысленно проклинала роботов и молила Бога, которого ранее никогда не вспоминала. Она просила Его об одном: чтобы Он не лишил ее святого презрения и ненависти к смерти.

Пока ее живот продолжал набухать плодом, подобно весенней почке, рвущейся к свету, Влад тоже пытался выжить. Он хватался за любую работу – кому-то услуживал, за кем-то убирал, куда-то что-то вез, где-то мыл, сортировал, носил, торговал и охранял. Главное, что теперь он должен был делать – разносить корреспонденцию Кэти. Так Влад решил, пока Кэти находится в медбоксе: он станет выполнять ее обязанности. Он, черный почтальон, вдруг претворился в белого. Для Влада это было так необычно: он чувствовал одновременно слабость и легкость, затмение и подъем духа, возносивший его до новых, до селе неизведанных высот – туда, где его душа училась ощущать свет неземной и близкий. Принимая из рук Влада письма, люди тоже начинали излучать свет, и тогда почтальон окончательно терял голову, его сознание двоилось, и он все чаще задавал себе вопрос: при чем тут черный голубь на его сумке?

Влад много и тяжело работал и пропустил момент, когда Кэти родила. Это случилось в один из последних дней сентября – по-летнему солнечный, зеленый и безмятежный, как листья на деревьях, которым суждено было скоро опасть, но они об этом еще не догадывались. Родилась девочка. Владу хватило мгновения, чтобы, взглянув на дочь, осознать, на кого она похожа. От этого внезапного открытия ему стало не по себе, да что там – он был потрясен до глубины души. Девочка оказалась вылитая копия его матери, отныне бабушки.

В день, когда Кэти с малышкой выписали, резко похолодало, пошел унылый моросящий дождь, а Влад неожиданно опоздал – приехал к медбоксу растерянный и без цветов. Правда догадался привезти Кэти куртку, а дочери – теплый конверт-одеяло. Девушка поначалу расстроилась, но тут же сделала вид, что ничего особенного не произошло: нет цветов, нету праздника, ну и ладно. Главное, отец ее дочери встретил их и следом вызвал такси. Оно подъехало ко входу в медбокс и застыло в какой-то мрачной, зловещей стойке. Влад с неизъяснимым ужасом обернулся на такси – из него вдруг выскочили двое, вмиг скрутили парню руки, грубо запихнули его в машину, и она, взвизгнув тормозами, умчалась прочь.

Кэти была ошарашена такой выходкой Влада: как он смел заиметь врагов, когда она родила ему дочь?! Кэти впихнулась с ребенком в автобус-«морской бой» и через 20 минут была дома. Мама, теперь бабушка, была счастлива, а у Кэти внутри все клокотало от гнева и ярости. Она хотела то отомстить Владу, то отдать за него жизнь. В итоге Кэти собралась, велела матери ждать ее и молиться и отправилась в кафе. Во-первых, она хотела вернуть Лиру пистолет, во-вторых, мечтала его убить за то, что он втянул ее в эту дурацкую авантюру.

По пути Кэти остыла, уже никому не хотела смерти и зла и думала лишь о спасении своей маленькой семьи. Заплаканная и потерянная, прижимая к груди конверт-одеяло с младенцем, она явилась в кафе, ведомая твердым предчувствием, что непременно найдет здесь поддержку и помощь.


*8*


В кафе на прежнем месте сидел Лир. Он был подшофе. Завидев в руках девушки ребенка, он расплылся в улыбке, поднялся из-за стола и помог Кэти сесть.

— Поздравляю вас от всей души!

— Спасибо.

Лир не спешил садиться, будто стоя он мог сполна испытать чужое счастье.

— Как назвали малышку?

— Полей.

Кэти произнесла имя дочери бесцветным, безжизненным голосом. Затем, уткнувшись вмиг искривившимся ртом в конверт, чтоб не разрыдаться, глухо сообщила:

— С Владом беда.

— Что стряслось? – беспомощно плюхнулся на стул Лир.

— Точно не знаю. Нас с Полей… Простите, – справившись с волнением, Кэти подняла голову и поцеловала в лобик дите, – сегодня нас выписали из медбокса. Влад вызвал такси, чтоб отвезти нас домой. Подъехал какой-то серый автомобиль, из него выскочили двое. Они скрутили Влада, кинули в машину и умчались.

— Номер авто успела запомнить?

— Да вы что?! Я даже не поняла, что случилось. Кое-как добралась домой, поплакала. Ума не приложу, что делать!

— Хм, – задумчиво протянул Лир. Его взгляд упал на милое личико Полины – и его глаза в тот же миг потеплели. Из них заструилась незримая, но ощутимая любовь – первородное чувство, которое пробуждается в мужчине с рождением его ребенка. Кэти смутилась, поймав на себе взгляд Лира.

— А сколько сейчас времени?

Лир достал знакомый Кэти телефон.

— Полпервого.

— Ах, уже полчаса, как Полина должна поесть! – всполошилась засуетилась Кэти – и в один миг из юной девушки превратилась в молоденькую мамочку. – Отвернитесь, пожалуйста.

Лир исполнил ее просьбу – повернул голову в сторону, но не удержался и на мгновение одарил девушку прежним теплым взглядом. Накрывшись невесть откуда взявшейся накидкой, целомудренно обнажив правую грудь, она самозабвенно кормила малышку. Лир улыбнулся, тут же помрачнел и снова заулыбался – сонм воспоминаний боролся с собой в его душе, то озаряя его лик светом давно прожитой любви, то накрывая тенью прошлых разочарований и бед.

— А знаешь, у меня когда-то был маленький сын, – вдруг признался он, когда Кэти закончила кормить и малышка быстро уснула в ее руках, точно птенец в гнезде.

— Серьезно? – Кэти подняла на Лира недоуменный взгляд.

— Могу показать.

Он несколько раз коснулся экрана телефона и повернул его к девушке. На экране было фото мальчика трех-шести месяцев.

— Мой сын, – Лир улыбнулся, в который раз превозмогая душевную боль.

— Симпатичный, – тоже заулыбавшись, непринужденно и по-детски, кивнула Кэти. – На вас похож.

— Ну что ты? Сходство незначительное. Глаза мамины. Линия губ тоже ее. Мой разве что нос.

Лир уставился на портрет мальчика с таким видом, словно сам видел его впервые или пытался мысленно склеить воедино обрывки воспоминаний о нем, давно порванные на клочки бесчувственным временем.

— Наверное, ваш сын вырос и превратился в красивого мужчину.

— Не знаю. Это фото последнее, что у меня осталось от него.

Кэти выжидающе посмотрела на Лира. На ее молочном виске тревожно забилась голубая жилка.

— Моя жена умерла, а я был слишком молод и эгоистичен, чтоб самому воспитывать сына. Потом меня тогда больше интересовала наука, чем отцовство. А еще я жаждал отомстить за Эллен. Одновременно быть любящим отцом и хладнокровным мстителем – такое было мне не по плечу.

— И вы сдали мальчика в приют?

— Нет. Там нужно было соблюсти массу формальностей, но я спешил: убийца моей жены должен был вот-вот уехать из города. Я купил в Оружейном пистолет, а рядом был цветочный магазин.

— Вот этот?

Кэти протянула Лиру под столом пистолет. Она достала его так же виртуозно и незаметно, как накидку, которой накрылась, когда кормила младенца. Едва кивнув, Лир спрятал оружие.

— В цветочном магазине всегда был прекрасный выбор, а благоухало так, что кружилась голова! В нем работала чудесная девушка. Если б я раньше не встретил Эллен, непременно закрутил бы с той девицей роман.

— Вы отдали ей ребенка?

— Да. Пока она выбирала для меня цветы, которые мне были не нужны, я украдкой положил пакет с малышом на витрину с незабудками и незаметно ушел.

— Но… – с жалобным укором Кэти уставилась на него.

— Я знаю, – опустил глаза Лир. – Это было подло, и до сих пор не могу себе простить слабоволия.

— А как звали ту девушку? Вы могли бы ее найти? – неожиданно приободрилась Кэти. Лир с благодарностью посмотрел на нее.

— Ее звали не то Мари, не то Марго. Она была очаровательна! Под ее нижней губкой была родинка, но она вовсе не портила ее дивное личико, напротив…

Встретив ангельский, не замутненный чувством вины и стыда взгляд Кэти, Лир болезненно осекся. Затем, крякнув в кулак, пообещал отстраненным голосом:

— Я помогу найти вам Влада.

У Лира оказался старенький автомобиль. Пока они ехали, он чихал двигателем и скрипел, как продавленный диван. Кэти, не удержавшись, снова улыбнулась.

— Эта машина вашего дедушки?

— Нет, моей жены. Когда мы только познакомились, Эля (тогда я еще не догадывался, что она станет моей женой) была очень молода. И ее «Мустанг» тоже был юн. Эля не подпускала меня к нему. Она прекрасно разбиралась в устройстве своего конька. Тогда он был чертовски красив и ретив. После смерти Эли я долго не мог решиться сесть за руль ее авто. А когда все-таки осмелился на это, дал себе слово не вмешиваться в его жизнь. «Мустанг» ржавел и потихоньку разваливался, а я медленно старел и спивался. Но теперь все это позади. У меня наконец появилась цель.

— Цель? – рассеянно переспросила Кэти, занятая своими думами.

— Да. Я встретил тебя и твою чудесную дочь. Я сделаю все возможное и невозможное, чтоб отыскать Влада и воссоединить вашу семью.

— Спасибо, – прошептала Кэти и, как в кафе, спрятала лицо в конверте с дочкой, чтобы Лир не заметил ее родниковых слез.

Лир остановил машину возле входа в медбокс. Повернулся к Кэти, сидевшей сзади.

— Все хотел у тебя спросить. Ты лежала в социальной палате?

— Нет, в комфорте. Влад за меня заплатил. Он… – голос дрогнул, у нее стал комок в горле. – Я ему очень обязана. Он лишь однажды проговорился, тогда, когда я могла его застрелить, что у него мать сильно больна и он собирает деньги ей на лечение.

— Выходит, Влад пустил свои сбережения на оплату твоих родов.

— Да, но…

— Не говори больше ничего. Ты со мной или останешься здесь?

— Я пойду с вами! – не раздумывая выпалила Кэти и торопливо дернула за ручку дверцы.

— Не нервничай так. Теперь ты не одна.

Лир помог девушке с младенцем выйти из автомобиля, и они направились ко входу в медбокс.


*9*


В регистратуре Лир показал администратору удостоверение, представился инспектором по информационной безопасности и потребовал показать ему последние за два дня снимки, сделанные центральным сканером. Администратор, с почтением взглянув сначала на удостоверение, затем на Лира, отвел его и Кэти в помещение, заставленное большими, размером с холодильник, приборами. Перед входом в комнату администратор, не удержавшись, поинтересовался, указав взглядом на Кэти:

— Какую роль выполняет эта девушка в вашей проверке?

— Очень важную, – совершенно серьезно ответил Лир. – Она должна опознать одну персону, которую я разыскиваю.

Склонившись к администратору, Лир что-то произнес ему на ухо.

— Что ты ему сказал? – ошарашенная его поведением, спросила Кэти. Они оба не заметили, как она перешла с ним на ты.

— Я сказал ему правду. Что ты лежала в родильном комфорте, что за тебя заплатили полную сумму, а значит, на твое имя была оформлена страховка. А еще я сказал, что сегодня тебя выписали и на виду у всех выкрали твоего мужа. Поскольку это произошло вблизи медбокса, его администрации придется мало того, что выплатить тебе кругленькую сумму, так еще и отвечать на вопросы полиции, которая нагрянет с минуты на минуту. Но я могу замять это дело и избавить администратора медбокса от неприятных интервью с копами, при условии если он даст мне возможность просмотреть архив записей, хранящийся на сервере центрального сканера.

— Погоди. Что-то я не пойму. Сканеры предназначены для диагностики организмов местных пациентов, ведь так? – уточнила Кэти. – А ты хочешь выяснить, что происходило снаружи медбокса в тот момент, когда я вышла из него с Полей и Влад заказал такси.

— Ты правильно заметила. Сканеры помогают выявить причины и очаги заболеваний. Но есть один важный нюанс, о котором вряд ли догадывается администрация медбокса. Центральный сканер обладает не только высоким разрешением и проникающей силой, позволяющей рассмотреть во всех подробностях органы и ткани больного. Этот прибор его конструкторы также наделили способностью видеть то, что происходит вокруг него. Причем бетонные и кирпичные стены ему не помеха. В этом смысле центральный сканер напоминает мне старые системы видеонаблюдения, от которых, как я уже рассказывал тебе, в свое время отказались.

— Зачем сканеру следить за тем, что происходит вокруг? – машинально поинтересовалась девушка.

— Не знаю, – пожал плечами Лир. – Могу только догадываться. Например, для того, чтобы знать, чем занимается персонал медбокса, как ведут себя пациенты и те, кто их навестил.

— Ладно, здесь более-менее понятно. Но зачем тебе нужны записи за два дня, если Влада похитили сегодня?

— Затем, что неизвестные могли ошиваться возле входа в медбокс не только сегодня, но и вчера, чтоб детально разработать план похищения.

— А ты знаешь, как управлять этой штукой? – спросила Кэти. И похлопала левой рукой по белому металлическому пеналу, который на две головы был выше ее (правой она прижимала к себе девочку).

— Да, знаю. В Центре, где я работал, стояли такие же.

Лир набрал на пульте управления, вмонтированном в переднюю панель прибора, какую-то комбинацию букв и цифр, тотчас засветился дисплей и зажегся индикатор, сообщая, что сканер готов к работе. Но Лиру нужен был не он, а сервер. Лир продолжил нажимать клавиши и немного погодя с удовлетворением объявил:

— А вот и папка с сегодняшними скан-записями! Когда ты выписалась?

— В десять утра. Ну, может, чуть позже.

— Хорошо. Смотрим. Ага, есть! Запись сделана между 10 и 11 часами. Та-ак…

Клацнув по клавиатуре пульта, Лир включил скан-запись, и на дисплее появилось изображение помещения, в котором они сейчас находились.

— Ну, так это же… – разочарованно произнесла Кэти.

— Спокойно, сейчас все будет.

Лир принялся вводить новые команды, и картинка на экране стала нечеткой, расплылась, но уже в следующее мгновенье на мониторе возникли входные двери медбокса и площадка, на которой припарковывались автомобили.

— Ой, это же я! – Кэти узнала девушку с ребенком, стоявшую снаружи. – А вон и Влад.

Дальнейшее произошло стремительно. К Владу подкатил черный «Кадиллак», из него выскочили двое, схватили парня, засунули в машину, и она умчалась прочь.

— Все, как ты рассказала, – вздохнул Лир. Он заново прокрутил запись, отыскал эпизод, в котором автомобиль двигался к зрителям передом, остановил в этом месте запись, увеличил масштаб изображения, после чего наконец смог прочесть номер на автомобиле: – «1-108-565». А вот то, что нам надо.

— И что мне делать с этим номером? – без особого энтузиазма спросила Кэти.

— Не тебе, а твоим друзьям – белым почтальонам. Сейчас…

Лир нажал на очередную кнопку, внутри сканера что-то зашумело, а затем из щели в стенке прибора стали вылезать листы бумаги с изображением автомобильного номера. Листы падали в специальный лоток, и вскоре их выросла целая стопка.

— Кэти, надо раздать эти листы твоим товарищам. Почтальоны много ходят, везде бывают, знают каждый уголок города. Высока вероятность того, что кто-нибудь из них видел черный «Кадиллак» с этим номером.

— А что мы станем делать, когда отыщем машину?

— Хм, я что-нибудь придумаю. Доверься мне.

— Так может стоит распечатать портреты тех двоих, что схватили Влада?

— А вот это уже ни к чему. Думаю, тех парней уже нет…

Лир не успел закончить: в дверь их комнаты неожиданно постучали – громко и нетерпеливо, а следом раздался недовольный, встревоженный голос администратора:

— Вы долго еще там? С минуту на минуту будет мой сменщик. Я не хотел бы, чтоб он застал вас здесь.

Громкий стук напугал девочку. Она проснулась и жалобно заплакала.

— Скажи тому идиоту, чтоб заткнулся! – разозлилась Кэти.

— Я хотел еще посмотреть другие скан-записи, – замялся Лир, но, встретившись взглядом с девушкой, едва сдерживавшей себя, чтоб самой не послать администратора куда подальше, он махнул рукой и послушно поплелся к двери.

— Послушайте, не надо так стучать и кричать. Мы уже заканчиваем.

Стоило Лиру отойти, как Кэти вмиг изменилась в лице. Гнев и негодование ушли, уступив место сосредоточенности и хладнокровному спокойствию. Метнув цепкий, как коготь хищника, взгляд в спину Лира, девушка нажала на кнопку обратной перемотки, отмотала скан-запись до того момента, где двое неизвестных схватили Влада и бросили в автомобиль, и отправила этот кадр на печать. Схватила лист, как могла, сложила его одной рукой вчетверо и поспешно спрятала в карман куртки. А тут и Лир вернулся.

— Я все уладил. Нам пора.

Они отправились в главпочтамт. По дороге Полю укачало, и она уснула.

Главпочтамт был похож на вокзал со старой, еще времен бабушкиной юности или даже детства открытки. Кэти любила здесь бывать. Она приезжала сюда за полчаса до начала смены и становилась напротив табло. Рядом, чуть приподняв головы, стояли такие же, как она, почтальоны. Белые почтальоны. Все неотрывно, выжидающе смотрели на табло. Вместо расписания пассажирских поездов, что было бы вполне естественно для того старого вокзала, что был изображен на бабушкиной открытке, на табло главпочтамта отображались номера вагонов, номера коробок с почтовой корреспонденцией и личные номера, присвоенные почтальонам. Время прибытия почтового поезда никогда не указывалось. Поэтому почтальоны приходили заранее, выстаивая перед табло порой больше часа.

Наконец откуда-то снаружи раздавался гудок локомотива, и под куполообразную крышу вокзала по узкоколейным рельсам въезжал маленький, почти детский поезд. У него было шесть желтых вагончиков, а локомотив был покрашен в синий цвет. Локомотив плавно замедлял скорость, и вот пожилой усатый машинист, которого Кэти в душе называла своим дедушкой (муж бабушки Кэти ушел из жизни рано, спустя три года после рождения единственной дочери), останавливал поезд.

Так произошло и сейчас. Почтовый поезд замер вдоль единственной на главпочтамте платформы, на табло высветился номер Кэти – К2504, но девушка внезапно оцепенела, она обмерла, не в силах сдвинуться с места. Как минимум половина тех, кто стоял кругом, немедленно оживилась и с деловитым видом устремилась к вагонам, торопясь забрать свои коробки с письмами. А Кэти, напротив, охватила паника. Почувствовав смятение в ее душе, Лир взял ее под локоть.

— Я не знаю… я не смогу, – беспомощно простонала девушка.

— Да что с тобой? – озабоченным голосом спросил Лир.

— У меня не хватит смелости и наглости попросить их помочь мне. У каждого своя жизнь. Почтальоны не могут отвлекаться во время своей смены. Им надо работать. А тут я со своей просьбой.

Лир сочувственно посмотрел на девушку, прекрасно понимая, что у нее творится на сердце.

— Значит надо поискать запасной вариант.

Это все, что мог сказать Лир в утешение Кэти.

И тут произошло непредвиденное.

Непонятно, с какой целью машинист вдруг включил гудок, возможно, хотел предупредить почтальонов, чтоб они были осторожны: поезду пора было трогаться и отправляться за новой порцией писем. Гудок показался невероятно оглушительным и резким. Поля на руках Кэти мигом проснулась и заревела с такой жалобной мощью, что игнорировать ее детский плач не смог бы ни один почтальон, оказавшийся в этот момент в главпочтамте. Да никто, по правде говоря, и не пытался это сделать. Наоборот, уже через минуту Лира и Кэти с младенцем окружили плотным кольцом. Со всех сторон зазвучали участливые голоса:

— У вас неприятности?

— Ребенок, наверное, голоден.

— Какой ваш мальчик бледный!

— Может, вам нужна помощь?

Кэти от такого наплыва внимания и сочувствия опешила и единственное, что могла сказать в ответ, так это назвать пол и имя своего ребенка:

— У меня дочь. Ее зовут Поля.

Зато Лир не растерялся. Он достал из-за пазухи стопку бумажных листов и стал их раздавать налево и направо. Почтальоны с любопытством расхватывали листы.

— Нам очень нужна ваша помощь! Сегодня исчез отец этой чудесной малышки. Вероятно, его похитили. Вот здесь напечатан номер автомобиля, в котором увезли папу Поли. Берите! И умоляю вас, помогите найти машину злоумышленников!

— Я буду вам за это очень благодарна, – прошептала Кэти, но кроме Лира, ее никто не услышал. Почтальонов как ветром сдуло из здания главпочтамта. К счастью для Кэти, она здорово ошиблась в тех, с кем работала уже почти два года. Коробки с неразобранными письмами так и остались стоять посреди зала. На табло появилась новая информация о прибывающем почтовом поезде. Но теперь никто ее не ждал, никому не было дела до табло. Почтальоны, словно письма, словно бумажные самолетики, дружно и без малейшего сомнения разлетелись по городу в поисках машины, в которой были люди, похитившие отца дочери девушки, имени которой они даже не знали.

Трепетно и одновременно по-матерински крепко Кэти прижимала к груди ребенка и с облегчением плакала. Как она могла так подумать о белых почтальонах, одной из которых была сама? Как она могла засомневаться в их отзывчивости и доброте? Бросив письма, которые ждали где-то люди – сотни, тысячи людей, они не раздумывая отправились выполнять просьбу одной-единственной девушки. Ведь речь шла о жизни и, может быть, смерти отца ее ребенка.


*10*


Лир куда-то отлучился, а Кэти решила дожидаться гонцов внутри главпочтамта. Здесь были служебная комната, в которой отдыхали почтальоны, отчаявшиеся получить коробки с письмами или сбившиеся с ног после долгой изнурительной смены, санузел с горячим душем, продуктовый киоск и даже маленькая кухонька. Кэти сначала покормила Полю, затем купила в киоске печенье и сливки, сварила на кухне кофе, потом помыла в душе покакавшей малышке попу и заменила памперс, а под конец убаюкала дочурку – а тут и Лир вернулся в компании с одним молодым почтальоном. Кэти знала этого парня. Его звали Димой. Она недолюбливала его. Он слыл пронырой и баламутом и, поговаривали, вместо того чтоб разносить письма, сбывал их одному писателю для его затянувшегося, нескончаемого романа.

— А где остальные? – смерив Диму подозрительным взглядом, спросила девушка.

— Нет больше никого, – ответил Лир. – Я отпустил остальных почтальонов.

— Почему?

— Кроме Димы, никто ничего не видел.

— Ты, что ль, видел? – недоверчиво уставилась на парня Кэти.

— Не я, дворник, – не отводя глаз, улыбнулся Дима. Он хорошо относился к Кэти. – Примерно месяц назад я относил письмо одному дворнику. Прикольный, кстати, малый, с причудой.

— Зачем мне знать про какого-то дворника? – рассердилась девушка.

— Кэти, прошу тебя, не перебивай, дослушай его, – заступился за парня Лир. – Это важно.

— Короче, дворнику не сидится на месте. Каждый день он подметает в новом дворе. И я подумал: вот кто мог заметить машину с таким номером, как этот!

Парень вынул из кармана джинсов скомканный лист бумаги и потряс им в воздухе.

— В общем, когда Дима рассказал мне о дворнике, я сразу же понял, что это шанс, – снова вступил в разговор Лир. – Мы вдвоем смотались к тому дворнику, и он рассказал нам кое-что интересное.

— И что же? – нетерпеливо спросила Кэти.

— Дворник вспомнил, – невозмутимо продолжил рассказ Дима, – что буквально четыре дня назад он наводил марафет в одном дворе. Так вот, там стоял автомобиль с нашим номером.

— Тот дворник, наверно, псих! Зачем ему запоминать номера? – с сомнением заметила Кэти.

— И совсем он не псих, – вновь спокойно отреагировал Дима. – В молодости он был вором. Даже раз грабил банк. В самый разгар грабежа был пойман с поличным и приговорен к шести годам тюрьмы. Пока сидел, прочел кучу криминальных романов. Самая любимая книжка про Аль Капоне. Знаменитый гангстер! Но дело даже не в нем, а в его «Кадиллаке».

— В «Кадиллаке»? – недоуменно переспросила девушка.

— Ага. У «Кадиллака» Аль Капоне был такой же номер, – парень снова показал распечатку. – Вернее, наоборот, кто-то пошутил и установил на автомобиль, на котором приехали похитители вашего мужа, гангстерский номер.

— Верится с трудом, – покрутила головой Кэти. – Больше похоже на придуманную историю.

— Ничего, я скоро развею твои сомнения, – пообещал Лир. – Садись в машину. Едем!

— Далеко?

— В тот двор, где было замечено авто с гангстерским номером.

По дороге они сделали крюк, заехали в квартал, издавна облюбованный художниками, неудачниками и бомжами, и захватили с собой дворника. Он сел возле водителя. На вид дворник был примерно одного возраста с Лиром. Увидев Кэти с младенцем, он вдруг выпрямил спину, обернувшись, учтиво поцеловал девушке руку и торжественно объявил:

— Сударыня, мне доверено быть вашим проводником. Клянусь, я вас не подведу!

— Степаныч, что это с тобой? – усмехнулся Дима.

— Диккенса читаю, – тоже посмеиваясь, признался дворник. – Вишь, благородных манер набрался. А ты думал, я от одних детективов тащусь?

Кэти едва не расхохоталась. Спеша скрыть усмешку, она резко отвернулась, с бессмысленной радостью уставилась в окно «Мустанга». Девушке вдруг стало легко и хорошо. От сердца отлегло, и этот душевный отлив забрал с собой Кэтины печали и тревоги. Что принесет прилив – радости или новые разочарования? Девушка не желала об этом думать. Она прислушивалась к веселой болтовне дворника: с ним было спокойно.

Наконец они, кажется, добрались. Это был необычный квартал, бескрайний и безликий. Взгляду не за что было зацепиться, а то, что Кэти бросалось в глаза: пустые улицы и тротуары, фасады без окон и дверей, серое, асфальтовое небо, затерявшееся в непроглядной выси – приводило ее в трепет, настораживало и заставляло крепче прижимать к груди дочь. Впечатляли роскошь и совершенство, с которыми было все построено, и при этом не покидало чувство, что кругом нет жизни, что дома давно покинуты и прокляты их жильцами.

На перекрестках Лир и его компания не встретили ни одного светофора. Старый «Мустанг» вдруг покорно замирал, словно упирался в незримую стену, – и по улице, перпендикулярной той, по которой он двигался, неожиданно проносился автомобиль, такой же великолепный и одинокий, как все вокруг. Призрак плавно проезжал мимо и навсегда исчезал в призрачной дали.

— Бр-р, – передернула плечами Кэти, отчего малышка на миг проснулась и тревожно зачмокала, будто пыталась рассказать сон, который ей только что приснился. – Не хотела б я здесь жить. Дико, как на кладбище.

— Ты и вправду так думаешь? – подал несколько насмешливый голос Дима. – А я слыхал, что где-то здесь живет начальница нашего главпочтамта.

— Та самая, что управляет всеми белыми почтальонами? – заинтересовался Лир.

— Так люди говорят, – неуверенно кивнул Дима. – Я, правда, никогда ее в глаза не видел.

— Ее никто не видел. Человек-загадка, – Кэти с опустошенным, усталым видом поглядела в окно. – Все так уныло и мрачно. Я б завыла в первый же день, если бы поселилась здесь.

— Э-э, сударыня, да вы просто не в курсе местных достопримечательностей! – тоже усмехнулся дворник. – Это очень непростой квартал. Вы наверняка успели заметить, что в домах нет окон и витрин. Знаете почему? Потому что здесь нет магазинов, ремонтных мастерских и организаций, оказывающих бытовые услуги. Точнее, они есть, но не на виду, а спрятаны под землей. Местные жильцы не ходят по магазинам, аптекам, салонам красоты, фитнес-клубам и прачечным. Все товары и услуги доставляются обитателям этого квартала на дом. Но и это еще не все. Дом, к которому мы через пару минут подъедем, называют «коконом».

— Коконом? – недоуменно переспросила Кэти.

— Именно так – дом-кокон! Скоро поймете, почему так, а не иначе, – не оборачиваясь, сказал Степаныч И уже обращаясь к Лиру, добавил: – Теперь сюда.

Дворник махнул в сторону, и Лир, следуя направлению его жеста, повернул автомобиль. «Мустанг» встал против забора, огромного, около десяти метров высотой, опоясывавшего со всех сторон неизвестное строение. С виду забор был невзрачным и незаметным, он словно впитывал в себя свет, а взамен излучал тьму.

— А ворота здесь есть? – озабоченным тоном спросил Лир. Его насторожила скрытая враждебность странного дома, и в душе он приготовился к отпору. С некоторых пор он взялся защищать жизнь младенца и намеривался во что бы то ни стало выполнить взятую на себя миссию. По крайней мере, пока он жив.

— Нет, ворот тут нет, – покрутил головой дворник. Он словно прочел тревожные мысли Лира. – Но вы не беспокойтесь. Здесь нам ничто не угрожает. Подождите минуту, я сейчас.

Степаныч вышел из машины, подошел к забору, наклонился, затем резко выпрямился и неожиданно для всех поднял край какого-то неизвестного гибкого полотна. В заборе тотчас обнаружился просвет, достаточно широкий для того, чтобы проехал в него автомобиль.

— Впечатляет, – одобрительно хмыкнул Лир.

— Проезжайте! – дворник церемонно поклонился.

Пока «Мустанг» въезжал внутрь, Степаныч придерживал за угол, словно театральный занавес, фрагмент странного матерчатого забора.

Автомобиль оказался во дворе еще более необычном, чем забор, ограждавший его. Посреди стоял двухэтажный дом с единственным входом, а вокруг раскинулся газон, лаконичный, без единой клумбы, деревца и кустика. Но так было только вначале. Войдя во двор, Степаныч опустил за собой край забора – и ниша исчезла.

— Этот лаз я обнаружил случайно, когда тут работал, – пояснил дворник. – Не знаю, кто его сделал. Но привычных ворот я здесь так и не обнаружил.

— А где стоял «Кадиллак» с номером Аль Капоне? – спросил Лир.

— Вон там, – Степаныч показал в сторону крыльца. – Рядом с домом.

— Но машины нет, – разочарованно заметила Кэти.

— Нет. Ну и что? Хозяин «Кадиллака» мог отправиться по делам в город, – невозмутимо ответил дворник.

— Надо расспросить жителей дома, – твердо заявил Лир. – Возможно, кто-нибудь знает, куда отправилась машина.

— Правильно, – поддержал его Дима.

— Расспросим. Непременно, – пообещал Степаныч. – Но прежде я хочу вам кое-что показать.

Он провел рукой по поверхности забора, словно пытался нащупать включатель, – и забор вдруг ожил! Он засветился, подобно телевизионной панели, и на нем отобразилось изображение сада. В нем умиротворяюще журчал источник, негромко пели птицы и, неслышно рассекая нежными крылышками прозрачный воздух, порхали разноцветные бабочки. Одна бабочка, внезапно оторвавшись от таинственного забора, с подкупающей доверчивостью села на конверт с маленькой Полей.

— Как красиво! – с тихим восхищением промолвила Кэти, боясь одновременно спугнуть бабочку и разбудить дочь. Но вот бабочка вспорхнула, Поля, сладко зевнув, открыла глазки, и девушка смогла оглядеться. Однообразный, монотонный до этого двор неузнаваемо преобразился! Откуда ни возьмись, в нем появились цветущие фруктовые деревья, благоухающий розарий, журчащий ручей и стайка пестрых мотыльков, среди которых не было ни одного одинакового.

— Круто! – показал большой палец Дима.

— Круто будет впереди, – заговорщически ухмыльнувшись, сказал дворник. Он снова коснулся забора, и сад исчез. Вместо него появилось живописное подножие горы и долина с цветущими маками. Где-то высоко-высоко над заснеженными вершинами соседних гор кружила большая хищная птица. Она приблизилась к плоскости необыкновенного экрана – и в следующий миг запросто преодолела границу между виртуальной и реальной явью. Орел сделал круг над изменившимся двором, отныне являвшимся продолжением горной долины, и сел на флюгер, возвышавшийся над крышей дома. Кэти мельком глянула на птицу, затем перевела взгляд на флюгер – и обмерла от увиденного. Только сейчас девушка заметила, что флюгер выполнен в форме белого голубя. Она хотела сказать об этом Лиру, но в этот момент подул свежий, бодрящий ветер, пахнущий снегом и неземными травами. Под порывом ветра маки были вынуждены склонить свои алые головки – как внутри забора, так и снаружи: весь двор оказался засаженным этими чудесными цветами.

— Ничего себе! – восторженно отозвался Лир. – Степаныч, что за фокусы ты нам показываешь?

— Сейчас еще один, и расскажу.

Неутомимый дворник легонько стукнул по забору, и все увидели дивный смешанный лес. О зеленые верхушки деревьев терлось желтым боком низкое солнце, вглубь малахитовой чащи уводила тропа – был велик соблазн не раздумывая отправиться по ней и уже больше никогда не возвращаться. Кэти невольно оглянулась: эта загадочная тропа начиналась от крыльца дома. По обеим сторонам его вдруг выросли могучие ели, огромный черный ворон, невесть откуда взявшийся тут, восседал на ветке одной ели и низким загробным карканьем спешил сообщить какую-то весть. Но вот птица камнем сорвалась с ели и, устремившись к таинственному забору, исчезла в его запределье. Тотчас солнце выкатило из-за темных крон деревьев, окатило лица людей теплым душем золотых лучей. Где-то запели птицы, и совсем рядом явственно запахло грибами.

— Бесподобно! – счастливо простонала Кэти. Нагнувшись, она сорвала смуглый боровик. – Это словно сказка.

— Нет. Это реакция на вирус, – по обыкновению невозмутимо возразил дворник. Проведя вновь по забору-экрану, он вернул во двор сад. – Если вы не возражаете. Мне эта реальность ближе. Лес подавляет меня своей первобытностью.

— Вы что-то сказали сейчас о реакции на вирус? – напомнил Лир.

— Именно реакция! – деловито спохватился Степаныч. – Когда стало ясно, что вирус людям побороть не удастся, наиболее предприимчивые и предусмотрительные представители гомо сапиенсов выстроили вокруг своих домов вот такие заборы-коконы. Помимо того, что они надежно защищают снаружи жилье, изнутри они способны имитировать чужую реальность и транслировать ее на существующую.

— Это ты тоже у Диккенса прочел? – подмигнул Дима.

— Ну-ну, позубоскаль тут у меня. Я отправлю тебя следом за вороном.

— Постойте, вы сказали, что забор лишь имитирует разные реальности, – улыбнулась Кэти. – Но ведь я собственноручно сорвала гриб.

Дворник с доброй иронией уставился на свободную от младенца руку девушки: в ней ничего не было.

— Ах! – разочарованно воскликнула Кэти. – Вы нас разыграли.

— Хм, наш новый друг решил нас позабавить фокусами, – усмехнулся Лир.

— Прикольные, кстати, фокусы, – похвалил Дима.

— И не фокусы это вовсе, а технологии, – покачал головой дворник. – Какие технологии – об этом меня не спрашивайте. Я в этом совершенно не смыслю.

— Давайте пройдем в дом, – предложил Лир.

— Да-да, давно пора, – оживилась Кэти. – Ведь мы для этого сюда приехали.

Девушка первой направилась к крыльцу и, внезапно споткнувшись обо что-то, едва не упала.

— Да что ж это такое!

Она посмотрела себе под ноги и увидела гриб. Еще один белый гриб.

— Степаныч, вы же только что сказали, что все, что мы видели, имитация?

— Так утверждают умные люди, – уклончиво ответил дворник. Он взял из руки девушки гриб и, прикрыв глаза, жадно вдохнул его сырой, аппетитный запах. – Но, видимо, и в этой сымитированной реальности есть какая-то непостижимая, настоящая правда, которая не снилась мудрецам… А может, просто система дала сбой.

Степаныч бережно положил гриб на крыльцо, и они впятером, включая младенца, вошли в дом.

Отворяя дверь, Лир обратил внимание, что к ней прибита крошечная фигурка в форме белого голубя, но не придал этому значения. А может, сделал вид, что не заметил вещего знака.


*11*


В доме было бело и просторно. Редкая светлая мебель в громадной прихожей, холодная простота убранства, тусклое, едва теплящееся пламя в узких настенных светильниках, скупые строгие шторы на окне, установленном в лестничном пролете. Не вписывался в этот монашеский интерьер только паркетный пол: он был идеально, до зеркального блеска, натерт. В него было страшно глядеть. Но Кэти нашла в себе мужество, опустила настороженный взгляд и увидела под ногами свое будущее. Оно слепило глаза.

— Сдается мне, в доме никого нет, – осмотревшись, предположил Лир.

— Есть, – возразил дворник. – Пол начищен не позднее часу назад. И пыли нигде нет.

Степаныч провел рукой сначала по деревянной тумбе, а затем по миниатюрной скульптуре из белого камня, изображавшей девушку: на одном ее плече висела сумка почтальона, на другом сидел голубь.

— Ну и где хозяин дома? – отчего-то нервничая, спросила Кэти.

— Кто его знает. Все двери заперты, – сообщил Дима.

— А на втором этаже? – Лир указал на лестницу, ведущую наверх.

— Там тоже. Я только что оттуда.

— Одна дверь все-таки не замкнута, – вдруг объявил дворник. Он стоял против двери, к которой был прикреплен вещий знак – фигурка белого голубя, и размышлял, удастся ли ему сегодня еще помахать метлой. Осенние деревья все охотней сбрасывали с себя листья, застилали ими пути-дорожки в прошлое, и дворника ожидало много кропотливой работы. Ведь и дорога, ведущая в будущее, тоже должна быть чиста.

— Чего стал как вкопанный, Степаныч? Руки от страха трясутся? – ухмыльнулся Дима. Отстранив плечом дворника, он резко потянул на себя ручку двери и первым вошел.

Вошел и оторопел от неожиданности.

Это была большая, просторная комната, оклеенная старыми, вылинявшими на солнце обоями. На обоях сохранились узоры былого, неповторимого счастья. Повсюду валялись пожелтевшие от времени почтовые конверты. Их было так много, что под ними не видно было пола, и было неясно, есть ли пол вообще.

На противоположной от двери стороне находилось окно. Оно было огромно, во всю стену и от пола до потолка. Через это окно внутрь с неудержимым рвением врывался живительный солнечный свет. Первым, кого он стремился подбодрить и привести в чувство, была женщина в инвалидной коляске. Женщина неподвижно сидела посреди комнаты, над спинкой коляски виднелись лишь плечи незнакомки, на которые была надета, вероятно, трикотажная кофта, и волосы, собранные в строгий пучок.

В боковых стенах было врезано по двери. Зачем они и куда они ведут, Дима не успел прикинуть – его опередил насмешливый голос Степаныча.

— А ты что ж встал? Ноги к полу приросли?

— Да иди ты! – сердито фыркнул Дима. Вздохнув и сменив тон на более доброжелательный, обратился к женщине, которая по-прежнему не желала его замечать: – Послушайте, уважаемая, простите, не знаю вашего имени, мы пришли к вам с целью узнать…

Незнакомка продолжала сидеть, не шелохнувшись и не проявляя ни малейшего интереса к вошедшим.

Дима оглянулся: вид у него был растерянный.

— Я не знаю, что дальше делать.

— Ты что, никогда с женщинами не знакомился? – вновь усмехнулся дворник и направился к незнакомке, упрямо игнорировавшей непрошеных гостей. За Степанычем потянулись Лир и Кэти. Девушку не оставляло предчувствие скорого события, которое в корне изменит жизнь одного из их компании.

И тут произошло непредвиденное. Дворник вдруг поскользнулся на письмах и упал. Дима кинулся к нему и протянул руку, помогая подняться. А Лир тем временем подошел к инвалидной коляске и, обойдя ее, встал против незнакомки. В тот же миг лицо Лира покрылось смертельной бледностью, в глазах отразилось смятение от увиденного, а губы искривились в болезненной гримасе.

— Это кукла, – глухо выдавил из себя Лир.

— Что-о?! – вскричал дворник, опираясь о Димину руку. – Вы шутите?

— Не может быть! – отчаянно застонала Кэти. Девочка на ее руках изогнулась всем телом.

— Вот!

Взявшись за подлокотники, Лир с силой развернул коляску – и все дружно ахнули. В коляске сидела большая тряпичная кукла.

— Похоже, она сшита из защитных масок, – наклонившись к ней, сообщил Лир. А в следующее мгновение боковые двери с шумом распахнулись, и в комнату ворвались двое мужчин. Они были вооружены. Один из них, с выбритым черепом и длинной рыжей бородой, нацелив на Лира пистолет, жестко скомандовал:

— Ни с места! Руки вверх!

— Это касается всех! – выкрикнул напарник первого незнакомца, парень лет двадцати в темно-зеленой бандане.

Кэти машинально подняла свободную руку.

— Я не могу поднять обе руки. У меня ребенок.

Угрожающий приказ совпал по времени с хлестким звуком резко захлопнувшейся сзади двери. Следом раздался низкий, с хрипотцой, точно простуженный, женский голос.

— Вы пришли меня убить?

Как по команде, Кэти, Дима, Степаныч и Лир повернули головы в сторону, откуда прозвучал голос. Он принадлежал новой незнакомке, в этот раз реальной. Ей было под пятьдесят. У нее был утомленный, обреченный вид, какой бывает у людей, долго и тяжело больных. Как и кукла, она сидела в инвалидной коляске и исподлобья смотрела на Лира. Тот, стоя с поднятыми руками, глядел на нее. Позади женщины встал третий мужчина. Он был среднего возраста, крепкого телосложения и со шрамом через всю левую щеку.

— Кто вас послал? – снова спросила незнакомка. Она по-прежнему обращалась только к Лиру. – Подойдите ближе. Немедленно!

— Ну, тебе что сказали! – прикрикнул бритоголовый.

Лир неохотно, скрепя сердце направился к властной незнакомке. Однако чем ближе он к ней подходил, тем уверенней, одержимей становился его шаг, тем больше светлого изумления и восторга излучал его до этого хмурый, подавленный взгляд.

— Мари, неужели это вы?! – наконец вымолвил Лир.

— Что? – обомлела женщина от неожиданности. Нижняя губа ее, под которой темнела небольшая родинка, задрожала. – Откуда вы меня знаете?

— Я бы вас никогда ни с кем не спутал, – Лир коснулся указательным пальцем своего лица, сразу под нижней губой. – Наше знакомство было недолгим.

Мари с недоверием и враждебностью смотрела на Лира. Ее охранники замерли в боевой готовности.

— Я вас не помню.

— Ну да, конечно. Мы встретились лет двадцать назад. Вы тогда работали в цветочном магазине. Помню, у вас всегда был великолепный выбор цветов.

Мари внимательно слушала Лира, а Кэти исподволь наблюдала за ней. Она тоже узнала ее: она была точь-в-точь похожа на ту девушку, которую описал в своем рассказе Лир. Только постаревшую на вечность.

— У меня был на руках младенец, – увлекшись собственным рассказом, разгорячился Лир. – Мой мальчик. Я заказал вам букет роз, вы отправились в магазин за цветами, а я молча положил на прилавок своего сына и ушел.

— О, как я вас ненавидела за подкидыша первые дни! – с тихой яростью взорвалась в инвалидной коляске Мари. Из ее глаз побежали слезы, покрывая мокрыми шрамами ее впалые щеки, но она все равно улыбнулась. Да такой лучезарной, счастливой улыбкой, что, освещенные ею, облегченно вздохнули и охранники, и гости дома. Не вытирая слез, Мари пылко добавила: – И как потом всю жизнь благодарила Бога за нежданного сына!

Внезапно взгляд ее вновь посуровел, стал нелюдим и холоден, словно ее сердце остановилось, вмиг остыло, и Мари обратилась из жалкого инвалида в беспощадную Снежную королеву.

— Чем вы докажете, что вы тот непутевый проходимец, что подкинул мне мальчика?

— А-а, сейчас, – засуетившись, Лир вынул телефон, отыскал на нем знакомую фотографию младенца и показал Мари.

— Да, это мой Влад, – как ни в чем не бывало, кивнула она.

— Кто-о?! – пришел черед воскликнуть от удивления Кэти. – Вы сказали – мой Влад?

— А вы с ним знакомы? – перевела на девушку взгляд Мари. В глазах ее впервые появился интерес к нежданным гостям.

— Так зовут отца моей дочери, – Кэти повернула конверт с ребенком так, чтобы хозяйка дома могла увидеть личико малышки.

— Прелестное дитя, – улыбнулась Мари. – Как зовут девочку?

— Полей.

— А вас?

— Кэти.

— Что ж, у вас обоих красивые имена. Но с чего вы решили, что мой сын – отец вашей дочери? Владислав сегодня популярное имя.

— Я не решила, я просто подумала… – стушевалась девушка. И тут она нашлась. – Вот если б у вас был портрет сына, я бы смогла точно сказать, он ли это.

Мари ответила не сразу. С минуту она испытующе смотрела на девушку, словно оценивая, могла бы ли она стать ей хорошей невесткой.

— Хм, у меня есть портрет сына, – наконец произнесла она. Женщина опустила руку в ложбинку меж увядших грудей, куда опускались два серебряных ручейка цепочки, и явила на белый свет медальон. Раскрыла его. Но чтобы поднять руку с медальоном, сил у нее хватило.

— Нагнись, – попросила Мари. Охваченная волнением и радостным предчувствием, девушка наклонилась и едва устояла на ногах: так сильно закружилась у нее голова.

— Владик. Мой Владик!

Кэти разрыдалась, и больной, умирающей женщине пришлось ее утешать. Она гладила девушку по голове и приговаривала:

— Ну-ну, невестка. Никак не ожидала такой встречи с тобой. Все представлялось совсем иначе. И Влад, конечно, негодник, ни разу не проговорился. А мог бы ведь сказать матери.

Гости и охранники стояли с полуоткрытыми ртами. Никто не знал, как следует вести себя дальше. Первым затянувшуюся неловкую паузу нарушил Степаныч.

— Вот так поворот! – покачал он головой. – Пришли, чтоб отыскать похитителей, а нашли тещу.

— Каких еще похитителей? – мгновенно напряглась Мари. Охранник со шрамом, не отводя взгляда от дворника, расстегнул кобуру. Женщина, почувствовав легкий щелчок, едва заметно покрутила головой. – Не надо, Курт. Я сама. Ну? – она выжидающе уставилась на Степаныча. – Договаривайте! О чьем похищении вы говорите?

— Мари, можно я отвечу? – вызвался Лир. – Вчера утром Кэти с дочерью выписали из медбокса. Влад встретил их и вызвал такси. Подъехал черный «Кадиллак». Двое неизвестных схватили вашего сына, насильно усадили в авто и куда-то увезли.

Вновь повисла тревожная тишина. Мари за миг постарела на пять лет.

— Курт, – с трудом произнесла она.

— Да, госпожа? – тут же отозвался охранник со шрамом.

— Нужно выяснить номер того проклятого «Кадиллака» и как можно быстрей найти похитителей… Верните мне сына, Курт!

— Слушаюсь, госпожа!

— Так ведь номер не нужно выяснять, – с привычной невозмутимостью сказал дворник.

— Номер машины нам известен, – подтвердил Лир.

– Не может быть! – у Мари удивленно взлетели брови. – И что это за номер?

— Сейчас скажу, – Лир полез в карман за распечаткой.

— Не надо ничего искать. Я этот номер наизусть помню, – ухмыльнулся Степаныч. А затем совершенно серьезно произнес: – К2504.

— Что-о?! – еще больше взволновалась Мари. – Это номер моего «Кадиллака»!

Все снова оцепенели.

— Ну и денек сегодня выдался! – присвистнул от изумления Дима. – Выходит, вы похитили собственного сына? Так получается?

— Не говорите ерунды, молодой человек! – сурово осадила его женщина. – Я ничего не знаю о сыне со вчерашнего дня.

— Я не стану спрашивать у вас, сударыня, почему у вашего «Кадиллака» гангстерский номер, но позвольте узнать, где ваш автомобиль, – вкрадчивым голосом спросил Степаныч.

— Хм, я отвечу на оба ваши вопроса, – постаралась непринужденно усмехнуться Мари. – «Кадиллак» я купила уже с тем номером, который вы сейчас назвали. О том, что он гангстерский, как вы выразились, я понятия не имела. Это первое. А второе – мой автомобиль угнали.

— Вот это да! – наверное, впервые утратил самообладание дворник. – И когда же это случилось?

— Три дня назад. Леон, – Мария кивнула в сторону молодого охранника в бандане, – отправился на машине в город по моему поручению. Зашел за покупками в магазин, а когда вышел, «Кадиллака» уже не было.

— Печально, – покачал головой Лир. – Придется начинать поиски автомобиля с нуля. Кэти, – он повернулся к девушке, – прямо сейчас мы вернемся в главпочтамт, и ты снова организуешь почтальонов, чтоб они помогли нам найти «Кадиллак».

— А-а, так вот кто решил хозяйничать в моей компании! – рассердилась вдруг Мари. – Теперь понятно, кто вчера устроил саботаж. Мои подопечные, вместо того чтоб заниматься делом – разносить письма, оказывается, выполняли ваши поручения. Так выходит?

— Так, – подтвердил Лир.

— Постойте, так вы, значит, наша начальница?! – воскликнул Дима. – Очень рад знакомству с вами.

Мари подозрительно посмотрела на парня.

— Ты тоже состоишь в моем штате?

— Да.

— И я тоже белый почтальон, – тихо призналась Кэти.

— Так что ж вы тут делаете посреди рабочего дня?! – возмутилась Мари.

— Ищем вашего сына и отца Поли, – озабоченным тоном напомнил Лир.

— Ничем не могу вам помочь, – устало и обреченно вздохнула хозяйка дома. – Машину угнали, сына похитили, а персонал компании отлынивает от работы.

— У меня есть одна зацепка! – вдруг сказала Кэти. – Может, она поможет отыскать…

— Не тяни, девочка! Выкладывай свою «зацепку»! – вновь командным голосом рявкнула начальница почтальонов.

Кэти вынула из кармана куртки смятый листок бумаги, протянула его Мари.

— Вот. Эти люди схватили Влада и запихнули в машину.

— Я не знаю их имен, – покрутила головой женщина. – Но могу твердо сказать, что это люди Эллен.

— Эллен? – удивленно переспросил Лир. – Так звали мою жену. Ее убили двадцать лет тому назад.

— К сожалению, Эллен, о которой я говорю, жива и невредима, – горько усмехнулась Мари. – Она возглавляет научный Центр, который продолжает разрабатывать и производить вирус.

Помолчав, хозяйка дома обвела гостей испытующим взглядом.

— Я думала, это Эллен прислала вас убить меня.

— Какая мерзость! – выругался Лир.

— Получается, это Эллен похитила Влада, – взволнованно произнесла Кэти. – Но зачем?

— Кто ж его знает, – пожала плечами Мари. – Поговаривают, что Центр превратился в оплот черных почтальонов. Там им раздают ампулы с вирусом и задания, кого следует заразить.

— Влад служил черным почтальоном, – машинально перебила Кэти.

— Быть этого не может! – не поверила Мари.

— Он сначала заразил моего младшего брата, а потом излечил его. Я не хотела вам сразу об этом говорить.

— Мой бедный мальчик! Он пошел на это, чтоб заработать на мое лечение. А я… я скрывала от него, что я начальница белых почтальонов. Я богата, а он ради меня соглашался на подлость и преступления.

Мари снова поникла и постарела на несколько лет. Губы ее дрожали. Наконец она совладала с волнением и смогла опять говорить.

— Тогда я догадываюсь, что произошло. Влад нарушил устав черного почтальона –спас от смерти человека, которого он заразил. Моему сыну угрожает смертельная опасность. Курт!

— Да, госпожа!

— Собирай ребят, и немедленно отправляйтесь в Центр. Постарайтесь нейтрализовать охранников, а Влада освободите и доставьте ко мне. В каком бы состоянии он не был.

— Слушаюсь, госпожа!

— Я с вами, Курт, – вдруг вызвался Лир. – Есть у меня одно подозрение. Хочу его проверить.

— По поводу Эллен? – сразу догадалась Кэти.

— Да.

Курт, Леон и третий охранник по имени Виктор отправились выполнять приказ хозяйки дома. Лир присоединился к ним.

— Кто ж теперь будет меня охранять и развлекать? – улыбнулась Мари, оглядев гостей.

— Наверно, я, – неуверенно отозвался Дима.

— Нет, ты не подходишь. Езжай-ка, дружок, в главпочтамт. Отработаешь вторую смену. Время для этого еще есть.

— Я тоже не могу с вами больше оставаться, – заявил Степаныч. – Через час мне предстоит мести метлой на другом конце города. Надо успеть побриться.

— Вы всегда бреетесь перед работой? – удивленно спросила Мари.

— Конечно. Какое право имеет небритый человек на уборку улиц и дворов?

— Ну-ну. Вот вас, Степаныч, как раз и надо было бы оставить. У вас есть дар. Вы бы не позволили мне скучать. Езжайте. Побрейтесь и только после этого беритесь за метлу!

— Так и будет, сударыня.

Дима с дворником тоже покинули дом. Остались в нем только члены семьи: маленькая Поля, ее мама и бабушка. Чтобы семья была полной, нужно было найти отца девочки. Мари и Кэти не сговариваясь сжали кулаки и приготовились ждать и надеяться.


*12*


Центр появился в городе около четверти века назад. Под него отвели бывшую детскую больницу. Это был период в жизни города, когда стало привычным и даже модным делом ломать старое и устоявшееся, чтобы, как объясняли идеологи и вдохновителя движения непримиримых нигилистов, расчистить место для нового и неизбежного. Старый мир не щадили, не оставляли от него камня на камне, с новым тоже особенно церемонились – строили, не задумываясь о реальной пользе и не утруждая себя заглядывать в будущее. Лир сидел в бронированном внедорожнике – втором автомобиле, принадлежавшем Мари. Машину вел Леон, справа от него сидел Курт, Лир с Виктором устроились на заднем сиденье. Всю дорогу до Центра Лира не давала покоя свербящая мысль, воплотившаяся в недоуменном выражении лица. Неужели было время, когда существовали обычные больницы и ничто не предвещало появление роботизированных, напичканных сканерами медбоксов?

В первые два-три года своей работы Центр занимался тем, что создавал прапараты против сорняков, вредных грызунов и насекомых, угрожавших посевам и урожаям местных аграриев. Лир пропустил тот момент, когда в Центре поменялось руководство и в научных лабораториях и экспериментальных цехах стали изготавливать вирус. У него было название и химическая формула, но с самого начала появления вируса было заведено называть его именно так – вирус. Лир содрогнулся от новой мысли: сколько горожан и жителей других, порой отдаленных и мало известных населенных пунктов погубило это безжалостное оружие.

Наконец внедорожник подъехал к воротам Центра. Они отчего-то оказались открыты, словно людей Мари здесь ждали.

Курт, Виктор и Леон были наготове: с пистолетов и автоматов спущены предохранители, в расстегнутых поясных сумках поблескивали кольца гранат. Но это не помогло, никого не спасло.

Внедорожник въехал во двор и тотчас угодил в пекло. Словно дьяволу стало тесно в преисподней и он арендовал для нее место, созданное руками смертных.

Первым пулей был сражен Леон. Во дворе сохранилась еще с незапамятных времен детская карусель. Коники, ослики, олени и тигры под круглым островерхим куполом. Как в классической сказке. Издавая тихий, уютный скрип, фигурки плавно кружились, совсем одинокие, без единого седока. Зрелище вращающейся пустой карусели одновременно завораживало и вызывало чувство опасности. Не напрасно. В старые обшарпанные коники, ослики, олени и тигры были вмонтированы пулеметы и гранатомет. Неведомо кем управляемые, они открыли шквальный огонь по внедорожнику, изрешетили его капот и лобовое стекло, словно автомобиль был изготовлен не из бронированной стали и каленого стекла, а из консервной жести. Две пули прошли насквозь голову Лиона. Он умер мгновенно, и потерявший управление внедорожник врезался в карусель. Автомобиль вспыхнул, огонь и дым спасли пассажиров.

Но ненадолго.

Виктора расстрелял сверху дрон, внезапно вылетевший из-за угла главного здания Центра. Не было ни единого шанса спасти Виктора. В его замершем, остекленевшем взгляде навсегда осталась печать почти детского изумления. Лир коротким движением ладони, исполненным молчаливого крика, закрыл парню пустые глаза и устремился следом за Куртом. Тот не желал останавливаться. Промедление смерти подобно. Курту это было хорошо знакомо.

Он подорвался на минной растяжке, натянутой при входе в Центр. Разорванные дымящиеся останки охранника разметало по всему вестибюлю. Так Лир остался один. Больше не было ни единого свидетеля его собственной скорой гибели. В последнее время Лир много пил, барахлила печенка, поэтому терять ему было нечего. Такими мыслями пытался он себя успокоить.

Но главное, что помогало ему удерживать себя в руках и вынуждало двигаться вперед, навстречу неизбежной, неотвратимой гибели, – была маленькая Поля. Лиру не хотелось, чтоб какая-то сволочь, засевшая в Центре, рано или поздно добралась бы до девочки и заразила б ее вирусом.

А еще душу и разум Лира согревали предчувствие и надежда, что скоро он увидит Влада.

У Лира не было оружия, кроме того пистолета, который ему вернула Кэти. Лир усмехнулся: ирония судьбы была в том, что в пистолете не было обоймы. А забирать оружие у мертвых охранников Лир не стал по какой-то непонятной для него самого причине.

Так, безоружным и одержимым разгадать загадку Центра, в котором он когда-то работал, Лир зашагал по коридору. Ноги сами несли, ноги помнили, где Лир был молод и счастлив! Он подошел к своей лаборатории, некогда своей, и, вздохнув, отворил дверь. За дверью стояла незнакомка. На ней было длинное, до пола белое платье и черная маска. Смешная детская маска волка! А в дальнем углу помещения, заставленного столами с компьютерами и стеллажами с лабораторным оборудованием, сидя на полу, корчился от смертельных мук Влад.

— Ты долго шел, Макс, – неожиданно произнесла голосом Эллен незнакомка и наставила пистолет на грудь Лира.

— Эллен, ты жива! – расцвел под дулом пистолета он.

— Ошибаешься! – враждебно отозвалась она. – То, что осталось от меня, нельзя назвать мной. Прежней мной.

— Можно, я пройду?

— Проходи, если тебе не дорога твоя жизнь.

Эллен, не опуская пистолета, отступила на шаг в сторону, и Лир вошел в лабораторию. Сколько воспоминаний было связано с ней! Лир пристально уставился на маску, пытаясь сквозь прорези для глаз заглянуть в душу некогда самого дорогого для него человека – его жены.

— Уму непостижимо! Я же был на твоих похоронах. Ведь я сам их тогда организовал. Это было ужасно! Нашему сыну было уже три месяца, мы никак не могли придумать ему имя и ссорились из-за этого. У нас не было денег. Ты оставила мне малыша, а сама ушла в новый проект. Тебе обещали за него большие деньги, а вместо этого…

— Не тарахти, Макс. Неужто боишься меня? Раньше ты так никогда много не говорил.

— А ты не угрожала пистолетом.

— Все меняется, Макс. Кроме боли. Она никогда не проходит… Зачем ты пришел?

— Я хочу рассказать тебе о твоей смерти.

— Ты опоздал. Я знаю все о своей смерти и ничего о своей жизни.

— Ошибаешься, Эля! Ты не видела себя в тот день со стороны. Тебя привезли в закрытом гробу, запретили снимать крышку… А ты жива, да еще целишься в меня, словно ты в тире. Как такое могло случиться, что ты спаслась, а я ничего об этом не знал? Столько лет ты молчала.

— Меня инфицировали, но я выжила.

— Почему же ты не вышла на связь, почему не искала меня?!

— Теперь это неважно, Макс. Твоей прошлой, привычной жены больше нет. Есть только это чудовище! – она вдруг сняла с себя маску, и взгляду Лира предстал жуткий, обезображенный вирусом или противоядием лик – изъеденный язвами, измученный нестерпимыми страданиями.

— Какой ужас! – вскрикнул он. – Кто это сделал, кто посмел?!

— Как? Ты забыл свой самый главный эксперимент? Ты же делал ставку на него, Макс! Ты утверждал, что это прорыв в науке, что нам наконец удалось создать вакцину. Я доверилась тебе, ведь я тогда любила тебя, Макс, любила безумно. Я вызвалась быть добровольцем. Но эксперимент пошел не так, как ты задумал, и тогда ты решил избавиться от меня и все свалил на черных почтальонов.

— Это неправда. Убийцу подослал к тебе тогдашний директор Центра. Он же возглавил еще мало кому известную в те годы организацию «Черные почтальоны».

— Ложь! Убийцу нанял ты, Макс! Ты был серым кардиналом, ты брал на работу первых почтальонов-убийц, рассказывая им сказки про благородную миссию. А директор Центра был пешкой в твоих руках. Ты дождался, когда киллер ударом кулака свалит меня с ног и вколет вирус. А когда убийца сделал свое грязное дело, ты убрал его.

— Эллен, я любил тебя, но наука не терпит ошибок и требует избавляться от свидетелей провалов и неудач.

— Ты чудовище, Макс! И я тоже любила тебя. И люблю до сих пор. Но это не помешает мне нажать на курок. Как ты сказал, наука не терпит ошибок и провалов? Что ж, я отвечу тебе: любовь не терпит измен!

— Ты не посмеешь убить меня, Эля.

— Еще как посмею! Свыше двадцати лет я растила в себе росток ненависти к людям. И вот он наконец вырос в необъятное древо до небес. За эти мрачные, невыносимые годы я перестала презирать свое уродство и одиночество, я смирилась, сжилась с ними. Венцом моего терпения и душевной борьбы стала организация, которой нет равных в городе.

— «Черные почтальоны».

— Ты чертовски догадлив, Макс. Организация заменила мне семью, а нескончаемая работа над вирусом наполнила смыслом мою убогую жизнь. Я объявила войну жизни и создала огромную армию, воины в которой служат курьерами: они разносят не письма с глупыми новостями и пошлыми историями любви, а бандероли с вирусом. Я способна убить любого, и ты не исключение… Но раз ты здесь, я повторяю свой вопрос: зачем ты здесь, Макс Лир?

— Я пришел спасти его, – не задумываясь ответил Лир и показал на Влада, продолжавшего мучиться в дальнем углу.

— Ничего у тебя не выйдет! – вспылила Эллен. – Этот черный почтальон оказался предателем и трусом! Я вколола ему дозу вируса, предусмотренную в таких случаях. Он должен умереть.

— Ты с ума сошла, Эля! – оторопел Лир. И не отдавая себе отчета, пошел грудью на вооруженную женщину.

— Почему ты за него так беспокоишься? – зло усмехнулась она. – Это твой любовник?

— Дура. Это наш сын!

— Что ты сказал?!

— Что слышала! – он ткнул ей в лицо телефон с фотографией мальчика. – Видала?!

Эллен в замешательстве опустила руку с пистолетом. Оглянулась на Влада и снова уставилась черными глазницами маски на Лира.

— Что ты хочешь этим сказать? Парень на меня совсем не похож. Зато, знаешь, на кого похож? Вот на эту дрянь! – Эллен вдруг сунула под нос Лиру фотокарточку. – Я нашла ее в кошельке того, кого ты назвал нашим сыном!

— Это Мари, – всмотревшись в снимок, сказал Лир. – Приемная мать Влада.

— Приемная мать, говоришь? Она, и только она мой смертельный враг. Эта Мари – предводитель белых почтальонов!

— Ну и черт с ней! Зато ты – повелительница черных почтальонов. Ничья. Один – один!

— Нет, Макс, не ничья, – внезапно разрыдалась под маской Эллен. Она кивнула в сторону Влада. – Если он и вправду наш с тобой сын, почему он похож не на меня, а на другую женщину? Ведь она всего-навсего его приемная мать.

Вопрос Эллен поставил Лира в тупик. Он обратил долгий, вопрошающий, молящий взгляд на того, кто в это мгновенье больше всех на свете нуждался в помощи. Влад слабо улыбнулся в ответ. Затем, превозмогая боль, уже чувствуя под собой ледяной порог безвременья, произнес гаснущим, как пламя свечи на ветру, голосом:

— Любовь способна творить чудеса – незнакомых и разных людей делает близкими и похожими.

— Неужели у тебя со мной нет ничего общего?! – в отчаянии вскричала Эллен.

— Не знаю, – снова попытался улыбнуться Влад. – Может быть, скрытая красота.

Он поник, свесил голову на грудь.

— Ему не жить, – безжалостно изрекла Эллен. Но Лир не собирался сдаваться, он продолжал биться за парня – во что бы то ни стало желал спасти его угасающую жизнь.

— Влад – наш сын, и мы обязаны ему помочь. У него родилась дочь.

— Что-о?! Я стала бабушкой! Лир, почему ты об этом молчал?! – с упреком воскликнула Эллен. Она мигом переменилась – швырнула в сторону пистолет, засуетилась, из-под маски потекли гной и слезы. – Надо что-то придумать. Сейчас же!

— Эля, у тебя есть набор для экстренной вакцинации? – Лир взял жену за руку. – Я подумал, что…

— Ты хочешь, чтоб я вакцинировала нашего сына? – встрепенулась, словно раненая птица, Эллен. И неловко повела рукой, как подбитым крылом.

— Нет, это сделаю я. Если ты будешь так любезна не рыдать, а принести мне прибор.

— Но как же чип смерти, Макс? Ты будешь обречен, если решишься на это. Послушай!..

— Не тараторь, Эллен. Ты так много никогда не говорила. Где маска для наркоза? Где трубка с коннекторами и иглы, черт подери?!

— Сейчас, Макс!

Эллен принесла принадлежности для вакцинации. Лир сел рядом с Владом. Приложив к его бледному лицу анестезионную маску, усыпил его наркозом, вколол две иглы – одну себе в вену, другую – сыну, включил микронасос и принялся молить Бог, чтоб Он не мешал ему делиться кровью с его родным, любимым мальчиком, которого он наконец обрел под конец жизни. Лир был первым почтальоном, не белым и не черным, а первым, и в его крови покоился антивирус. Он долго, очень долго был Лиру ни к чему. Но вот настал час, и Лир его активировал и вместе с кровью передал сыну. И в тот же миг запустил спрятанный в нем, в Лире, чип-мину – орудие возмездия против предателей, трусов и благородных спасителей чужих жизней.

Владу стало лучше уже через четверть часа, но слабость была еще очень сильна. Голова кружилась, тело ломило, а ноги подкашивались, но угроза жизни была устранена. Эллен позвонила кому-то по внутреннему телефону, велела прийти. Через пару минут явился карлик в большой кепке и непроницаемых солнцезащитных очках.

— Луи, отвезешь молодого человека туда, куда он скажет.

Она сняла маску и поцеловала воспаленными губами карлика – тот не шелохнулся, не отвел в сторону лицо.

— Ты верно служил мне, Луи. Послужишь теперь ему.

— Но, моя госпожа! – от неожиданности карлик дернул кепку за козырек.

— Не спорь, Луи, – грустно сказала Эллен, снова надевая маску детского волка. – Береги этого мальчика, как свою жизнь. Ведь он мой сын.

Карлик впервые с интересом посмотрел на парня.

— Слушаюсь, госпожа!

— Ступай.

Карлик неожиданно легко поднял на ноги Влада и, взвалив его на спину, как самый драгоценный ковер или сундук с сокровищами, понес к выходу. Вскоре со двора донесся рокот мотора. Лир вопросительно уставился на маску Эллен.

— Да-да, ты не ошибся. Это «Кадиллак», который я угнала у твоей Мари.

— Просто «у Мари». Моя это ты. И только ты.

— Все хотела тебя спросить, а как поживает мой «Мустанг»?

— Он цел, по-прежнему на ходу. Немного состарился и утратил былой лоск.

Лир неожиданно пошатнулся, но устоял.

— Что с тобой, Макс?! – вскрикнула Эллен, подставляя мужу плечо. – Обопрись о меня.

— Началось, – стараясь быть спокойным, сообщил Лир.

— Я надеялась, пронесет.

— Напрасно надеялась. Первый чип смерти я сам внедрил себе. Я решил перестраховаться, поэтому чип вышел вовсе не чипом, а настоящей бомбой! Она где-то здесь, – Лир похлопал себя в области почек. – Эля, где у тебя самое опасное место?

— Ты имеешь в виду в Центре? – Эллен сразу догадалась, что задумал ее головастый, неиссякаемый на идеи и выдумки муж. – В гараже. Там стоят бочки с горючим и машинным маслом.

— Отлично! – взбодрился Лир. – Идем туда.

В гараже пахло автомобилями, прошлыми поездками и еще неосуществленными мечтами. Сев на бетонный пол, Лир притулился спиной к бочке с бензином. Эллен присела рядом.

— Ты хочешь взорвать Центр?

— Я хочу разнести вдребезги свою непутевую жизнь.

— Тогда я с тобой.

— Я против, Эля. Ты еще молода, запросто сможешь найти другого и начать жизнь заново.

— Не говори ерунды, Макс! Я тебя слишком долго ждала, чтоб что-то начинать. У меня единственное желание – вместе продолжить начатое когда-то. И так же вместе его завершить.

Она порывисто сорвала с себя маску, отбросила ее прочь и, приблизив губы к его губам, долго и отчаянно целовала… Как в те дни, когда они только познакомились.

Наконец она нашла в себе силы оторваться от его губ, вытерла слезы на заметно похорошевшем лице и как ни в чем не бывало заявила:

— Чип сработает минут через двадцать. У нас есть время. Давай почитаем письма.

— Какие еще письма? – удивился Лир.

— Вот эти, – она встала, порылась в коробке со слесарными инструментами и достала стопку пожелтевших от времени перетянутых резинкой писем. – Здесь твои и мои.

— А откуда у тебя могут быть твои письма?

— Хм, ты не догадываешься? Я писала их тебе, но так ни одного и не отправила. Вот что, ты будешь читать свои письма, а я свои. Кто начнет?

— Я! – мгновенно откликнулся Лир, не сводя с Эллен восхищенных глаз.

Они разделили письма примерно на две равные части. Лир сосредоточился, напрягся, долго не решался вынуть из своей стопки письмо, словно речь шла не о старом послании, а о жребии. Наконец решился. Первое письмо, к удивлению, оказалось действительно первым, которое он давным-давно написал своей жене.

— «На днях вспомнил, как мы с тобой познакомились. Ты была красива, но ужасна независима и неприступна. Как-то ради смелости я напился и стал тебя поджидать возле твоего дома. А тебя все не было и не было. Я вышел из двора на улицу и в этот момент стал свидетелем того, как ты падаешь. Это происходило, как в кино. Ты поскользнулась и упала в лужу. Я подбежал к тебе, но вместо того чтоб помочь тебе подняться, плюхнулся рядом. Ты сперва засмеялась, а затем смутилась и отодвинулась от меня».

— «Отодвинулась? – Эллен перехватила эстафету. – Конечно! Ведь ты тут же уперся в меня своим членом. Он стоял у тебя, как водонапорная башня».

— «Никакой это был не член, а ключ от гаража».

— «Не ври! Ты думаешь, почему я согласилась с тобой встречаться? Я приложила к твоему члену ладонь и поняла – размер что надо!»

«А помнишь, – достав из стопки очередное письмо, читал Лир, – как мы гуляли ночь напролет и рассказывали друг другу любимые фильмы? Накануне я посмотрел фантастический фильм про то, что существует время-самец и время-самка. И если кто-нибудь застанет миг их соития, то вместе со сперматозоидами-мгновеньями сможет отправиться в путешествие во времени. У героя фильма, молодого физика, выдвинувшего гипотезу двуполого времени, умирает дед. Парень приезжает в его дом, чтоб на чердаке разобрать старые вещи, и натыкается на коробку, а в ней обнаруживает стопку писем. Примерно такую же, как ты прятала в гараже. В одном из конвертов он находит письмо и фотокарточку с портретом красивой девушки. Она брюнетка, но одна прядь волос на ее голове совершенно белая. На обратной стороне надпись «Твоя М.Э.» Парень влюбляется в девушку на фотокарточке. Эта странная любовь, став навязчивой идеей, не дает ему покоя. Однажды он оказывается посреди бескрайнего летнего поля. Начинается жуткая гроза. Но, что удивительно, молния бьет не сверху, а из недр земли, целясь в небеса. Небо неожиданно делится молнией на две половины – черную и белую. На границе двух небес происходит что-то невероятное! У черного неба-времени появляется продолговатый выступ в форме фаллоса, а у белого – впадина-влагалище. Они входят друг в друга, и начинается невиданное совокупление времени-его и времени ее. Вот они, эти два времени – мужское и женское, решает парень и бросается к тому месту, откуда недавно из земли ударила молния. Наконец он дожидается своей заветной мечты – очередная молния уносит его ввысь и он оказывается внутри семени-часа. А спустя миг он переносится в прошлое и встречает в городе девушку, чей портрет он видел на фотокарточке. Они знакомятся. Девушка признается парню, что прибыла сюда из еще более старого прошлого, чтоб познакомиться с ним. И показывает его фотографию».

— «Это мальчиковый фильм, – читала в ответ свое письмо Эллен. – Мне больше понравился другой, снятый в жанре фэнтези и артхауса. Снежная королева была мачехой Снегурочке. Сварливая и самовлюбленная женщина послала падчерицу к реке за водой. А происходило это зимой. Бедная девушка зачерпнула в прорубе воды и ненароком поймала в ведро говорящую Щуку. Та ей молвит: «Загадай желание – любое исполню!» Снегурочка растерялась, ничего не стала загадывать. Принесла Щуку домой. А Морозко, отец Снегурочки, и Снежная королева как увидели волшебную Щуку, так тотчас же ума лишились и совести. Набросились вдвоем на несчастную рыбу, давай ее трясти и требовать выполнения заоблачных желаний. Дело дошло до того, что Морозко со Снежной королевой едва не подрались. Помешал им незваный гость – Король соседнего королевства. Ему вдруг взбрело в голову, что его королевство маловато и его границы срочно надо расширить. В общем, он без приглашения и без стука вломился в дом к Морозко и Снежной королеве. Увидел говорящую Щуку и тут же захотел ею обладать. Как думаешь, отдали ему щуку Морозко со Снежной королевой? Черта лысого! Они заморозили того наглого Короля, раскололи ледяную фигуру на множество кубиков и еще долго использовали их для коктейлей. Словом, тот неотесанный Король так разозлил их тогда, что они помирились, а Щуку выпустили обратно в реку. А Снежная королева вдобавок полюбила Снегурочку, как свою дочь».

— Сюр какой-то, – отложив письма, устало произнес Лир. – Лучше любого фильма был с тобой секс. Я любил заниматься с тобою любовью.

— Я тоже. А помнишь страшный случай, когда мы поехали в отпуск на поезде? Нашей дочери тогда было полгода. На остановке я вышла с ней подышать воздухом и упустила момент, когда поезд тронулся, и я с малышкой осталась одна на станции. Это был такой ужас! Я думала, умру прямо на станции… и проснулась в холодном поту. И подумала, хорошо, что это был сон. А следом подумала: а может, и нет. Ведь если б это была явь, у нас была бы сейчас взрослая дочь.

— Что ж, зато у нас есть взрослый сын.

— Ты прав, Макс. И это не сон, а явь. До сих пор не верится. Спасибо тебе, что нашел меня и сообщил эту новость, – Эллен снова наклонилась к Лиру и, уже больше не сдерживая рыданий, поцеловала его.

— Ну-ну, перестань, – Лир погладил жену по измученному одиночеством и страданиями лицу.

— Я держусь, Макс. Меня приободрили, порадовали наши письма, – сквозь слезы улыбнулась она. – Знаешь что, негоже здесь умирать.

— Но здесь бензин, – попытался возразить он.

— Ерунда! Ты напичкан взрывчаткой, в тебе ее столько, что хватит взорвать десять таких Центров. Если умирать, то заливаясь от хохота! Пошли на карусель, Макс. Смерть с почтением уступит тебе место.

Они перебрались из душного, пропитанного парами бензина и машинного масла гаража на старую детскую карусель. Эллен села на лошадку, Лир, пошатываясь, забрался на тигра – и они пустились в путь. По кругу, как Земля вокруг Солнца, как звезды вокруг оси галактики, как душа вокруг желания – основного инстинкта жить. Сперва плавно, но с каждой секундой все быстрей и быстрей завертелась карусель. И когда она набрала, наверное, максимальную скорость, Лир зачем-то слез с тигра и, хватаясь за деревянные фигурки животных, двинулся к Эллен. Она давно скинула с себя маску и больше не стесняясь своего физического уродства – улыбалась, светилась каждой незримой клеточкой своей души. Подойдя к Эллен, Лир вдруг сильным движением скинул ее с карусели

— Прощай! – крикнул он вдогонку жене. – Будь живой!

Женщина упала лицом в траву и попыталась приподнять голову, но напрасно: взрывная волна вдавила ее в землю. Оглушила, опалила, но не убила.


*13*


— Господин, куда прикажете ехать? – глядя на Влада во внутреннее зеркало заднего вида, спросил карлик. Он лихо вел ворованный «Кадиллак», подсунув под себя пустой ящик из-под патронов.

Влад на миг задумался. Отчего-то в памяти всплыл образ Никиты. Мальчик распростер ему объятия и улыбался лучезарно и искренне.

— Поезжай. Я покажу дорогу.

Меньше чем за десять минут «Кадиллак» примчался к дому Кэти. Двор был усеян первыми кленовыми листьями – осенними письменами Бога. Красные строки-прожилки, подобно линиям на ладони, замысловато разбегались в разные стороны. Понять, что хотел сказать Господь, было не просто.

— Можешь подождать?

— Сколько надо, – кивнул Луи. Он заглушил мотор и откинулся на спинку сиденья. – Если потребуется, я буду ждать вечность. Отныне это моя обязанность.

Влад неторопливо, отдыхая на лестничных площадках, поднялся на четвертый этаж. Позвонил в знакомую дверь. Открыл Никита.

— Привет, – поздоровался мальчик. – А почему ты один?

— С кем ты там разговариваешь? – донесся из глубины дома женский голос.

— Это Влад.

— А кто со мной должен был прийти? – удивился парень.

— Кэти и Поля. Где они?

— Я был уверен, они у вас. Можно я войду?

— Конечно, проходи.

Никита открыл дверь шире и пропустил Влада в прихожую. Навстречу гостю из кухни вышла мать Кэти. На ней был яркий, украшенный спелыми арбузами фартук.

— Здравствуйте, – улыбнулась она гостю. – Мы как раз обедать собрались. Присоединитесь к нам?

— Я приехал за Кэти и дочкой.

— Странно, – почувствовав неладное, женщина напряглась и стала взволнованно теребить фартук. – Кэти отправилась вас искать. Наверное, вы разминулись.

Влад оцепенел, но лишь на мгновение.

— Вот что, собирайтесь! – твердо произнес он. – Поедете со мной. Здесь оставаться небезопасно.

— Но как же так? Ведь суп остынет, – мать Кэти с тревогой и скрытой мукой во взгляде посмотрела на парня.

— Едемте. По дороге я вам все объясню.

На сборы ушло пять минут. Внизу как часовой ждал Луи. Все сели в «Кадиллак» и умчались. С деревьев продолжали срываться и падать на землю кленовые письмена.

Влад велел ехать ко второй своей матери. После того как он открыл для себя биологическую мать, парень решил для себя, что отныне у него две мамы: Мари и Эллен.

— После моего похищения Кэти, вероятней всего, занялась моим поиском и обратилась за помощью к Лиру, – высказал предположение Влад. – Не исключено, что они побывали у моей приемной матери.

Возле дома Мари стоял «Мустанг» Лира. Вид у него был такой же покинутый и одинокий, как у собаки, внезапно оставшейся без хозяина. Казалось, старый «Мустанг» умер во сне и его автомобильная душа отправилась следом за Лиром на небо.

— Луи, побудь здесь. А вы пойдете со мной, – велел парень, обратившись сначала к карлику, затем к матери Кэти и Никите. Он помог им выйти из авто и первым направился к крыльцу. Невзирая на слабость во всем теле, он шагал так быстро, что женщина и мальчик отстали.

В гостиной Влад застал приемную мать в компании с Кэти и дочерью и почему-то совсем не удивился этой встрече. Свекровь и невестка что-то горячо обсуждали, когда он вошел.

— Любимый, ты жив! – едва завидев его, Кэти бросилась к парню и повисла у него на шее. Поля как ни в чем не бывало покоилась на руках бабушки Мари и беззаботно причмокивала пухлыми губками.

— Кэти, как я соскучился по тебе! – Влад осыпал поцелуями лицо жены. Оглянулся – в этот момент в комнату входили ее мама и брат. – Посмотри, кого я тебе привез!

Увидев хозяйку дома в инвалидной коляске, мать Кэти подошла к ней и поздоровалась.

— Добрый день. Меня зовут Татьяна Герасимовна. А это, – она с улыбкой указала на мальчика, – мой младшенький.

— Очень приятно, – в ответ тоже улыбнулась женщина в инвалидной коляске. – Я Мари, приемная мать Влада.

— А где его настоящая мать? – машинально спросила Татьяна Герасимовна и тотчас смутилась. – Простите, наверно, не надо было об этом спрашивать.

— Почему же? Очень даже вовремя вы спросили, – подняла строгие брови Мари. – Когда Владу исполнилось восемнадцать, я помогла ему устроиться в Центр, чтоб он отыскал родную мать.

— Но ведь Центр известен тем, что его сделали своей базой черные почтальоны? – удивилась Кэти. – Не понимаю, как вы, предводительница белых почтальонов, могли пойти на это – отправить сына в логово врага.

— Хм, ты еще очень молода, девочка. Тебе еще многое в новинку и кажется размытым и смутным, как силуэт человека в сумрачный час, – мягко возразила Мари. – Только в черном теле может вырасти по-настоящему белая душа.

…Прошло семь месяцев. Кончался апрель. Пасха в том году была поздней и как никогда долгожданной. В субботу, накануне Светлого Воскресенья, мама Кэти впервые в своей жизни испекла пасхальные куличи, рецепт которых ей сообщила во сне ее покойная мать, и, вынув из духовки, расставила их, словно крохотные сугробы, на белом кухонном столе. Помочь свахе подготовиться к празднику приехала Мари. Она прибыла на «Кадиллаке», который ей на следующий после своего воскрешения день вернул Влад. Обняв Мари, он сказал тогда:

— Ради твоего спасения, мама, я заражал людей вирусом. Это страшно.

— Не суди меня строго, сынок. Жизнь не карусель, но все равно приходится вертеться, – ответила ему приемная мать. И с горечью добавила: – Даже на дне самой светлой души найдется горсть черной золы.

Инвалидную коляску с Мари подняли на четвертый этаж с помощью строительной лебедки, которую невесть где раздобыл вездесущий Степаныч. Он же помог Владу установить лебедку на крыше дома. «Кадиллак» с номером Аль Капоне все так же водил Лир. На протяжении нескольких месяцев карлик служил «слугой двух господ»: Влада и его приемной матери. Он исправно выполнял все их просьбы и указания и ни разу не выдал своих искренних чувств: карлик ужасно тосковал по первой хозяйке. Казалось, эта неуемная тоска камнем придавила доброе сердце Луи, и он, и без того низкорослый шкет, стал еще ниже и беззащитней. Самый чуткий в семье, Никита искренне сдружился с ним. Мальчик заметно вытянулся за осень, зиму и начало весны и стал на голову выше Луи. Неумело скрывая жалость к карлику, он воплощал любовь к нему в душистых спелых яблоках, которые Луи обожал, и совместных ночных гонках по городу на «гангстерском» «Кадиллаке».

В квартире было душно, жар с кухни и энергия живых тел быстро нагрели воздух в квартире. Пришлось приоткрыть окно в комнате, которую Кэти с Владом отвели под спальню и детскую. Маленькая Поля научилась ползать, да так шустро, что порой ее родители не успевали уследить, куда она уползла и в каком углу притаилась. Так произошло и в тот предпраздничный день. Влад пылесосил, Кэти красила яйца, Татьяна Герасимовна разливала по судочкам наваристый холодец, Мари, сидя в коляске и положив на колени разделочную доску, крошила салат из самых сочных своих воспоминаний – и в этот момент Поля исчезла.

Первой спохватилась Мари.

— Поля? Ты где, принцесса? Никто не видел Полю?

— Куда ж она могла деться? – тоже встревожилась мать Кэти.

— Ключи у меня с собой. Так что «Кадиллак» она никак не могла увести, – пошутил карлик. Он сидел в гостиной на старом миниатюрном стульчике, еще помнившем прикосновения детских поп Кэти и Никиты, и смотрел по телевизору мультфильмы.

Нашли малышку по мокрому следу на полу. Видимо, она написала и влага просочилась сквозь памперс. Поля сидела в спальне родителей возле окна и играла двумя сумками почтальонов. Одна сумка была Кэти, другая Влада. Над головой девочки кто-то летал. Присмотревшись, Кэти изумленно всплеснула руками.

— Это же голуби!

— Наши с тобой голуби! – не веря своим глазам, воскликнул Влад.

Одна птичка была белой, другая черной. Они вели себя мирно и безмятежно, проявляя трогательную заботу друг к дружке.

А потом разом выпорхнули в приоткрытое окно.

— Диво, – с облегчением выдохнула Татьяна Герасимовна.

— Почудилось, – эхом отозвалась Мари.

И вот наступила Пасха – праздник, любовь к которому привила Кэти ее бабушка. В доме было оживленно, царили одновременно веселье и умиротворение. Все беззаботно болтали и никого не слышали. Одними из первых приехали Степаныч с Димой. Дворник был при параде: на нем был бежевый костюм с чужого плеча и бабочка, которую он ловко свернул из красного кленового листа. Степаныч приехал не с пустыми руками.

— Вам подарок от нас с Димкой, – сообщил дворник и с совершенно серьезным видом вручил хозяйке дома метелку на длинной ручке.

— Это для того, чтоб я могла сметать паутину на потолке? – немного обидевшись, спросила Татьяна Герасимовна.

— Вовсе нет. Чтоб вы могли каждый день радоваться жизни, – загадочно улыбнулся Степаныч. Повернувшись к Диме, замершему рядом, словно суслик, грымкнул на него: – А ты чего ворон считаешь? Привез, что я тебе велел?

— Да, вот, – спохватился Дима. Он достал из сумки почтальона, висевшей у него на плече, пустой цветочный горшок и пакетик с землей.

— Дай сюда! – дворник нетерпеливо забрал у парня горшок, насыпал в него землю. Затем вежливо обратился к матери Кэти, с недоумением наблюдавшей за действиями странного гостя.

— Сударыня, не будете ли вы любезны дать мне на секунду ваш подарок и принести мне бутылку с водой?

Вконец опешив, хозяйка дома отдала дворнику метелку и ни слова не говоря направилась на кухню. Когда Татьяна Герасимовна вернулась с пластиковой бутылкой воды, из цветочного горшка торчала метелка. Смотрелась она в горшке так естественно, что мама Кэти, не удержавшись, рассмеялась.

— Похожа на пальму.

— Так это ж она и есть.

Дворник полил горшок, и метелка в тот же миг превратилась в маленькую зеленую пальму. Вместо фиников на ней красовались конфеты и пряники.

— Ну вы и выдумщик, Степаныч! – похвалила Татьяна Герасимовна.

— А если так? – усмехнулся он и провел рукой по листьям пальмы – из них, как из ночника, заструился молочный свет.

— Чудеса, да и только! – восхищенно произнесла хозяйка дома.

— На Пасху и не такие чудеса случаются, – подмигнул дворник. Затем, принюхавшись, облизнулся. Во всех комнатах пахло сладкой сдобой, не смолкал детский и взрослый смех, а солнечный свет на синих, как небеса, окнах рисовал узоры счастья.

Пасхальные куличи и яйца посвятили еще в субботу вечером, пора было садиться за стол, но все медлили. В дружном волнительном молчании ждали чего-то или кого-то, не решаясь спросить друг у друга: ну когда же? Скоро ли?

Наконец во входную дверь позвонили. Все обмерли, застыли в тех позах, в которых их застал долгожданный звонок. Переглянувшись с Владом, Кэти направилась в прихожую. На пороге стояла женщина с букетом тюльпанов, которыми она неумело прикрывала безобразное лицо. К прежним язвам и шрамам добавились ожоги. За спиной гостьи стоял счастливый Луи. Отныне карлик был слугой трех господ. Его мечта сбылась.

— Здравствуйте, Эллен Германовна. Мы вас все ждем, – приветствовала гостью Кэти.

— Здравствуй, Кэти. Два часа назад меня выписали из больницы. Пришлось задержаться, – Эллен улыбнулась сквозь букет. – Так приятно, когда тебя выписывают из больницы, а не из медбокса. В этом столько естественной правды.

— Мама, давай помогу тебе раздеться, – предложил Влад и принял от Эллен пальто.

— Тебе сюрприз, – прошептала она и украдкой сунула ему в руку плоский продолговатый предмет. Даже не глядя на него, Влад догадался, что это телефон Лира.

Эллен прошла в гостиную, поздоровалась со всеми за руку, поцеловала в щеку Полю. Перевела взгляд на Мари, неподвижно сидящую в коляске, – и мигом просветлела темным, как кора дерева, лицом.

— Маша. Это ты!

— Эля! Как же давно я не видела тебя, сестричка!

И тут произошло новое чудо. На глазах у всех, кто в тот момент находился в доме семьи Кэти, лицо Эллен неузнаваемо преобразилось. Словно короста, с него слетели ужасные следы боли и разочарований. И подобно тому, как под свежей штукатуркой в древнем храме внезапно обнаруживаются истинные, первородные фрески, под печатью вины и проклятья, под язвами и ожогами оказалось прекрасное, чистое, красивое лицо женщины. Эллен наклонилась к Мари, протянула ей тюльпаны и нежно, по-сестрински поцеловала ее.


Декабрь 2021 – май 2022 г.

Тотем крови

*1*


Июнь казался Ален таким же плоским и пустым, как архаичная Земля, стоявшая на трех каких-то громоздких неведомых ей животных. Не то на косматых мамонтах, не то на ленивых хряках вроде тех, что жили на хуторе у деда Егора. Землю-столешницу Ален увидела в первый и последний раз в учебнике по истории Древнего мира. Как на такой унылой планете мог родиться человек, думала девушка. А если б и родился, то наверняка навернулся бы с края Земли в космическую бездну, темную и беспроглядную, подобно омуту, в котором любил рыбачить на сомов старый Егор, пока одно из речных чудовищ не спутало деда с собакой (в ту пору богатенькие дяди и тети частенько купали в этом месте своих породистых псов и сук). Середина июня, а жарило не по-детски. Беспомощно хлопая ртом, словно рыба, брошенная рыбаком на берег, Ален отерла рукой пот со лба. Ни ветерка, ни надежды, ни событий, кроме того, что произошло еще в апреле. Это улетное событие она описала в своем дневнике: чужой выпускной класс, ряженая Пасха с запахом душицы и зверобоя, полуголый пьяный Эрос с расписанными разноцветной глазурью мужскими достоинствами, загадочная смерть сборовца и рождение жуткого Гемоглобова, этой «гиперновой венозной реальности», как нарек кровяной интернет Кондрат Гапон. Июнь-пустыня монотонно простирался от края до края, начинаясь на вылинявшем, как джинсы Эроса, горизонте и заканчиваясь в ее душе, обесцветившейся от нехватки любви. Вот откуда возникло сравнение с первобытной плоской Землей, поднятой недалеким Создателем на спины равнодушных скотин.

Эту стрелку забил Кондрат. Гапон был инициатором всех их стрелок. Он по жизни был неисправимым зачинщиком и провокатором. Это одновременно отпугивало и притягивало к нему остальных трех: Эроса, Палермо и ее, Ален. С Кондратом было страшно интересно и просто страшно. Последние две недели место встречи неразлучной четверки было одним и тем же – грязной ямой на пересечения улиц Комсомольская и Якира, возникшей благодаря одному почти нелепому случаю. Примерно полгода тому назад кто-то купил дом, стоявший в указанном месте. Да и это и не дом был, а допотопная покосившаяся лачуга с деревянным срубом, стыдливо спрятавшимся за крашенными фанерными листами, и подслеповатыми окошками, видевшими рассвет и закат не одной власти, заправлявшей в Сумске. Короче, ту хижину, вероятно, ровесницу города, новый ее владелец сломал, а с наступлением первых теплых июньских деньков взялся копать фундамент под котлован супермодного особняка. Но тут случилось без преувеличения непредвиденное.

Грунт под экскаватором внезапно поплыл, и машина с полным ковшом рухнула вниз – тракторист едва успел выпрыгнуть из кабины. Экскаватор достали без особых проблем. А когда заказчик, директор строительной фирмы и рабочие спустились на дно ямы, чтобы выяснить причины дурацкого форс-мажора, то вдруг обнаружили внизу старый каменный склеп. От него веяло могильной сыростью и необъяснимой опасностью. Хозяин земельного участка сообщил о находке в мэрию, чиновники передали информацию в более высокие инстанции, и уже через пару дней таинственную яму обследовали группа археологов. Вскоре главный из них объявил собственнику участка, что то, что он нашел, не склеп, а остатки храма, относящегося примерно к концу десятого – началу одиннадцатого века. Как и почему старинный храм оказался глубоко под землей, археологам еще предстояло выяснить.

Ален, разумеется, ничего этого не знала. Ведь она была девчонкой, а не пацаном. Все эти новости о провалившемся экскаваторе и руинах загадочного святилища пересказал ей Палермо, который, кроме компьютеров и генетики, еще живо интересовался древней историей. Строительство особняка было приостановлено, его будущий хозяин укатил по делам за границу, зато здесь совершенно безнаказанно обосновался Кондрат с компанией.

В тот день Гапон обзвонил по очереди Эроса, Ален и Палермо и нарочито зловещим голосом сказал:

— Сегодня я объявлю свой новый план. А ты, Ален, захвати с собой свой дневник. Он нам понадобится.

Ален, Эрос и Палермо сошлись в назначенный час на углу Комсомольской и Якира, возле дощатого забора, ограждавшего яму, на дне которой притаилась ветхая загадка. Гапона нигде не было видно. Готовит какую-нибудь пакость, невесело усмехнулась про себя девушка. Как вдруг две дощечки напротив нее бесшумно разошлись в стороны, и в образовавшийся паз просунулась взлохмаченная голова Кондрата.

— Ну, чего встали как истуканы? – раздраженно-нетерпеливым тоном фыркнула голова. – А ну мигом лезьте сюда!

Все покорно один за другим проникли на территорию замороженной стройки. Гапон уже стоял